Сочинение Рассказ от лица казака

Меня дед Архип с малых лет за руку водил, к реке, в степь, к коням. Бывало, сядет он на завалинке, трубку набьет, глянет на закат, что полыхает над Доном, и начнет рассказывать. Голос у него низкий, хрипловатый, как старая кора на дубе. И слушаешь его, и кажется, что сам ты уже не в курене под соломенной крышей сидишь, а скачешь по ковылю, ветер в ушах свистит, а в руке — шашка. И как-то раз спросил я его: «Деда, а каким оно было, наше казачье счастье?» Он долго молчал, попыхивал трубкой, потом усмехнулся себе в усы и начал рассказ. Этот рассказ я запомнил на всю жизнь.
Было это в пору, когда я сам был таким же шалопаем, как ты, внучок. Отца моего, а твоего прадеда, по осени на войну кликнули. Остались мы с матерью одни за хозяйство отвечать. Хозяйство наше было небогатое: курень беленый, сад небольшой, да два коня — Зорька, матка старая, да Булат, жеребец-трехлеток, моя гордость. Таких коней поискать! Шерсть на нем темная, как ночь осенняя, грива густая, и норов — ого-го! Булатный, не конь, а огонь. Чуял он меня, как брата. Бывало, выйду в степь, только свистну — он уже летит, гривой играет, ухо навострит. Я на него вскочу, и понеслась душа в рай!
В то лето стояла жарынь страшная. Трава выгорела, Дон обмелел, рыба в омутах задыхалась. И вот однажды, поутру, гляжу — нет Булата. Оградка была крепкая, но видно, конюга в темноте перемахнул, притомился от духоты. Сердце у меня так и оборвалось. Батюшки-светы! Это ж беда! Без коня казак — что птица без крыла. Мать заголосила, а я — в седло на Зорьку, и в степь. Солнце уже в зените палит, воздух дрожит маревом. Я скачу, озираюсь, кричу: «Булат! Булатушка!». Голос хрипнет, горло пересохло, а кругом — ни души, только кузнечики стрекочут да ястреб в вышине кругами ходит.
Два дня я искал. В балки заглядывал, к дальней лесополосе подъезжал, чабрецом пахнущие курганы объезжал. На душе кошки скребли. Ведь конь этот не просто животина, он — товарищ. Мы с ним вместе воду из Дона пили, ночью у костра сидели, когда месяц над степью вставал. Я его яблоками кормил, и он брал их с ладони губами, тепло и нежно. А тут — пропал. И чувствовал я, что жив он, но беда с ним приключилась. На третий день, к вечеру, когда тени длинными стали, я забрался аж в самый дальний овраг, где у нас раньше волки водились. Смотрю, а там под обрывом, в глине, копытами увяз, мой Булат стоит. Весь в грязи, бока ходуном ходят, а из ноги — кровь сочится. На шило колючее напоролся, видать.
Радости моей предела не было! Я спрыгнул с Зорьки, кинулся к нему, обнял за шею, а он голову мне на плечо положил, всхрапнул. Тяжело так, устало. Только я его начал поить из фляги, слышу — конский топот. Глядь, а по верху оврага человек на коне едет. Черкеска на нем пыльная, папаха набекрень, а лицо хмурое. Чужой казак. Остановился, смотрит на меня сверху вниз. А я мальчонка совсем, чуть не плачу. И тут он говорит: «Чей конь, казачонок?» Я отвечаю: «Мой, дядька. Прадедовский. Убег, покалечился». Он слез с коня, спустился в овраг. Подошел к Булату, руку ему на круп положил, осмотрел ногу. Помолчал, потом достал кисет, скрутил цигарку, закурил.
А я стою, весь в мурашках, и боюсь. Вдруг отберет? Кони у нас в станице — дело дорогое. А он затянулся несколько раз и говорит: «Конь добрый. Стати хорошие. Видать, из породы тех буланых, что под атаманом Платовым ходили. Жалко такого губить». Достал он из переметной сумы какую-то тряпицу, достал банку с дегтем, травы какой-то пожевал, приложил к ране, перевязал. И так споро, ловко у него все вышло. Потом поднялся, глянул на меня строго: «Ведешь ты его домой, малец. Пешком веди. Дай зажить копыту. А будешь скакать сломя голову — загубишь животину». Я поклонился ему в пояс, чуть не до земли. А он уже в седле был. Только и сказал на прощание: «Береги коня, казак. Он тебя до людей доведет и от беды унесет». И ускакал в ту сторону, откуда пыль столбом поднималась.
Я так и сделал. Вел Булата под уздцы, сам босой шел, пока Зорька плелась сзади. Домой пришли уже в темноте, при свете звезд. Мать всплеснула руками, стала Булата отпаивать, рану промывать. Долго он выздоравливал. Но я за ним ходил как за малым дитем. И он поправился. И до сих пор помню того незнакомого казака. Не спросил я, как его звать, не узнал, чей он. Время было тревожное, может, в разведку ехал, может, на службу. Но запомнил я наказ его. С того дня я понял, что казак не тот, кто шашкой машет да бахвалится, а тот, кто в беде друга не бросает, кто слабого защитит и коня сбережет. И счастье наше, внучок, не в богатстве или славе, а в том, чтобы чувствовать под собой доброго коня, видеть перед собой широкую степь и знать, что рядом есть люди, которые в трудный час плечо подставят. Вот она, казачья доля. И не надо нам другой.