Сочинение Каковы сходства и различия между Собакевичем и Плюшкиным?

В галерее гоголевских помещиков Собакевич и Плюшкин стоят особняком. Они словно два полюса одного огромного, заросшего сорняками поля русской усадебной жизни. Если сравнивать их, то первое, что бросается в глаза, — это их кричащее внешнее несходство. Но если присмотреться внимательнее, сквозь толщу плоти и горы хлама проступает пугающее сходство двух «мертвых душ», которые, кажется, и при жизни-то никогда не были вполне живыми.
Самое главное сходство между Собакевичем и Плюшкиным — это их абсолютная, непрошибаемая поглощенность материальным миром, но только на разных его полюсах. Собакевич — это полюс «стяжания ради насыщения». Его жизнь — это крепкая, грубая плоть. Он ест много, жадно, не разбирая вкуса, лишь бы набить утробу. Его дом, мебель, даже крестьяне — все прочное, тяжеловесное, «неотесанное», как он сам. Мир Собакевича — это мир вещей, которые должны быть массивными, надежными и приносить немедленную, грубую пользу. Он помнит каждого своего умершего крестьянина не по имени или заслугам, а по его ремесленной ценности: «Каретник Михеев! Ведь больше никаких карет и не делал». Для него человек — это функция, инструмент, который либо работает, либо уже не нужен.
Плюшкин — это полюс «стяжания ради самого процесса». Если Собакевич копит для сытой жизни, то Плюшкин копит для того, чтобы копить. Его цель — не польза, не комфорт, а сам акт обладания. Он собирает все подряд: гвозди, тряпки, перья, засохшие корки. Его амбары ломятся от зерна, которое гниет, мука превращается в камень, сукна поедает моль. Плюшкин не тратит накопленное, он лишь пополняет свои запасы, превращая имение в кладбище вещей, которое постепенно хоронит его самого. И здесь видно первое глубокое различие: Собакевич — рачительный хозяин, пусть и грубый, а Плюшкин — хозяин-разрушитель, чья бережливость обернулась губительным скопидомством.
Различия между ними проявляются даже во внешности. Собакевич — это «медведь средней величины». Он крепок, сшит на совесть, природа не мудрила над ним: «хвать топором раз — вышел нос, хвать в другой — вышли губы». В нем нет никакой загадки, все грубо и открыто. Плюшкин — это «прореха на человечестве». Он настолько стерт и уничтожен своей страстью, что пол его почти невозможно определить. Он не мужчина и не женщина, не старик и не призрак, а лишь функция, одержимая собиранием хлама. Если Собакевич — монолит из плоти, то Плюшкин — бесплотная тень, которая боится света и жизни.
Отношение к еде и гостям тоже разное. Собакевич — хлебосольный медведь. Он накормит Чичикова от пуза, но только из чувства мрачного самоутверждения. Его стол — это демонстрация силы: здоровенный баран, целый осетр, огромные ватрушки. Он словно говорит: «Смотри, как я живу! У меня всего много, я все могу смолоть». Плюшкин же встречает гостя сухарем из кулича, который принесла дочь три года назад. Он не кормит, а жалеет еду. Для него любой гость — это нахлебник, который может украсть ложку или выпить рюмку наливки, которую он, по счастью, «вовремя закупорил и спрятал в шкаф».
Но самое страшное различие лежит в психологии. Собакевич — это спокойный, уверенный в себе хищник. Он циничен, но он не безумен. Он знает цену деньгам и вещам, и его «мертвая душа» — это сознательный выбор. Он говорит: «Одни там мошенники… весь Христос, один другого мошенник». Он не верит в добро, и это его сознательная философия. Плюшкин же — это трагедия. Когда-то он был рачительным, добрым хозяином, у него была семья. Но постепенно страсть к накопительству перемолола в нем все человеческое. Он не выбирал зло — зло само проросло в нем, как плесень, как жирный мох на стенах его дома. Он дошел до последней степени падения, но при этом в нем еще теплится искра, тень прошлого: он вспоминает школьного товарища, и на его лице появляется отблеск чувства. У Собакевича такой искры нет.
Их объединяет мертвенность души, но пути к этой мертвенности разные. Собакевич — это живой труп, который окаменел от сытости и злобы. Плюшкин — это труп, который медленно рассыпается в прах от жадности и одиночества. Оба они — жертвы крепостного права, той системы, где человек, владеющий душами, сам теряет свою душу. Но Собакевич стоит на твердых ногах и смотрит на мир с мрачной усмешкой, а Плюшкин утопает в своем хламе, уже не видя ничего вокруг.
В конце концов, и тот, и другой — глубочайшие предупреждения Гоголя. В своем сочинении я бы сделал вывод, что Собакевич и Плюшкин — это две крайности одной бездуховности. Первый — это одичание от грубой силы, второй — одичание от скупости. Через их сравнение Гоголь показывает, что человеческая душа может погибнуть по-разному: можно окаменеть, как камень, или рассыпаться в труху, как старый, никому не нужный хлам. И страшно не то, что они помещики, а то, что они — люди, в которых не осталось ничего человеческого. Вот почему «Мертвые души» — это книга не про мертвых крестьян, а про живых мертвецов, в которых угас свет, а остались только животные инстинкты: у Собакевича — волчий аппетит, у Плюшкина — крысиная жадность.