Сочинение Особенность чеховского стиля (2 произведения)

Когда читаешь Чехова, каждый раз удивляешься: почему его рассказы и пьесы, такие простые на первый взгляд, заставляют так долго думать? Вроде бы ничего особенного не происходит, люди просто разговаривают, пьют чай, ссорятся или молчат. Но после прочтения остается какое-то щемящее чувство, будто ты сам побывал в этой комнате, сам услышал эти разговоры. И это, наверное, главная особенность чеховского стиля: он умеет говорить о самом важном как бы между прочим, обычными словами, без громких фраз и пафоса. Чтобы лучше понять это, я взял два произведения, которые меня больше всего поразили, — рассказ «Хамелеон» и пьесу «Вишневый сад».
Чехов очень не любил длинных описаний. Он говорил, что написать просто «лунный свет» — это скучно, а нужно, чтобы блестело горлышко разбитой бутылки на плотине. Вот эта деталь, маленькая и незначительная на первый взгляд, вдруг становится важнее целых страниц. Смотришь на это горлышко, и сразу видишь всю картину: вечер, пустую плотину, какой-то печальный пейзаж. В «Хамелеоне» такой главной деталью становится… пальто полицейского надзирателя Очумелова. Он то снимает его, потому что ему жарко от волнения, то снова надевает, потому что его бросает в дрожь от страха. Мы даже не знаем, как он выглядит, какое у него лицо, но по одному этому пальто, которое он то распахивает, то запахивает, мы понимаем всё: кто здесь начальник, а кто подчиненный, как страх заставляет человека меняться каждую минуту. Вся история со щенком, который то ли генеральский, то ли бродячий, рассказана без всяких нравоучений. Чехов просто показывает нам этого человека, который перед нами же меняет свое мнение, как хамелеон меняет цвет. И нам уже не нужно объяснять, что это такое — чинопочитание и подлость. Мы и сами всё видим.
А в «Вишневом саде» эта же особенность — любовь к деталям — проявляется совсем по-другому. Там нет такой смешной и откровенной ситуации, как с собакой. Там все грустно и красиво, но грусть эта смешана с чем-то будничным. Чехов пишет не о великих страстях, а о том, как люди пьют кофе, слушают игру на бильярде, гуляют по аллее. И эти простые действия вдруг становятся страшнее любого крика. Когда Лопахин, который купил сад, говорит: «Я купил!», и в его голосе слышна и радость, и боль, — это как раз и есть чеховская драма. Он мог бы написать длинную сцену прощания с прошлым, но вместо этого показывает, как Гаев и Раневская плачут, а за сценой уже стучат топоры. Этот стук — он страшнее слов. Вот она, настоящая сила чеховской прозы: в недоговоренности, в том, что сказано не прямо, а через звук, через взгляд, через долгую паузу.
Еще Чехов удивительно честен. Он не делит своих героев на плохих и хороших. Он даже самого противного человека может понять. В рассказе «Хамелеон» Очумелов — это, конечно, лицемер и подхалим. Но Чехов не кричит на него, не говорит нам: «Смотрите, какой он гадкий!» Он просто смеется, и смех этот не злой, а скорее горький. Мы понимаем, что Очумелов — не злодей, а просто маленький человек, которого согнула его же должность. Ему страшно, он не может быть самим собой, ему надо постоянно угадывать, кто главнее. И в этом тоже особенность Чехова: он изображает жизнь не такой, какой она должна быть, а такой, какая она есть — нелепой, некрасивой, но очень человечной.
В «Вишневом саде» эта человечность видна в каждом герое. Кто здесь положительный? Лопахин, который вырубил сад? Или Раневская, которая всю жизнь потратила впустую? Или Гаев, который смешно говорит про бильярд? Чехов никого не осуждает. Он просто показывает: вот они, люди, они слабые, они любят, страдают, не могут ничего изменить. Даже лакей Яша, нахальный и пустой, — он не злодей, он просто глупый и зараженный столичной модой. А старая няня Фирс, которого забыли в пустом доме, — он и есть, может быть, главный человек, олицетворяющий ту самую уходящую жизнь, о которой все говорят, но никто не понимает. Этот финал — когда в пустом зале слышен стук топора и запертый старик бормочет: «Жизнь-то прошла, словно и не жил», — это и есть высшая честность. Никакого хэппи-энда, никакой надежды. Только правда, от которой хочется плакать, но при этом почему-то становится светло.
И самое удивительное — это язык Чехова. Он пишет так просто, как дышит. Нет у него красивых, витиеватых фраз, которыми щеголяли другие писатели. Его диалоги короткие, обрывистые. Люди часто перебивают друг друга, не слушают, говорят каждый о своем. В «Вишневом саде» Шарлотта показывает фокусы и говорит странные вещи, Епиходов все время жалуется на «двадцать два несчастья», и в этом шуме и гаме, в этой постоянной суете тонет главная боль — боль от того, что все рушится. А в «Хамелеоне» диалог простой, как в жизни: «По какому это случаю тут? Что такое?» — и сразу ясно, кто здесь главный. Чехов умеет слышать, как говорят люди на самом деле, и переносит это в свои книги.
Читая Чехова, я понял одну важную вещь. Раньше мне казалось, что в книгах должны быть подвиги, великие чувства, прекрасные герои. А Чехов показал, что обыкновенная жизнь — это и есть самое сложное и самое интересное. Что любовь может быть тихой, а боль — незаметной. Что улыбка может скрывать глубокое горе, а злоба — трусость. Его стиль — это не способ писать, это способ смотреть. Он смотрит на мир без очков, без прикрас, но с огромным сочувствием. И поэтому, когда мы закрываем книгу, нам становится немного грустно, но в этой грусти есть какая-то очищающая сила. Потому что Чехов учит нас быть честными, прежде всего, с самими собой.