Единство народов России во время Великой Отечественной войны глазами подростка

Я помню то лето сорок первого. Мне было тринадцать. Мир был зелёным, пахло нагретой соломой и речной водой. Мы с мамой жили в небольшом городке на Волге. Отец уехал на строительство какого-то завода за тысячу километров, и мы ждали его к осени. В то воскресенье я проснулся от странного гула. По улице бежали люди, и у всех были белые, как мел, лица. Из репродуктора, висевшего на столбе, доносился страшный, надтреснутый голос. Слово «война» ворвалось в нашу жизнь, как осколок стекла, разбив тишину и покой.
Сначала мне казалось, что это просто игра, что скоро всё закончится. Но уже через неделю наш городок неузнаваемо изменился. Исчезли веселые компании на лавочках. Мужчины, старики и даже совсем юные парни уходили на фронт. На вокзале стало тесно, как в банке с кильками. Сюда привозили эшелоны с людьми, которых эвакуировали с запада. На перроне можно было услышать такую мешанину языков и говоров, что голова шла кругом. Украинские «добридень» мешались с белорусским «добры дзень». Еврейские женщины в платках качали головой, прижимая к себе детей. Молдаване в высоких бараньих шапках растерянно оглядывались по сторонам. К ним подходили наши местные татары, кивали, предлагали хлеб и кружку молока. А рядом стояли худые, бледные люди из Ленинграда, которые еще не знали, что такое блокада, но уже видели смерть. Все они говорили на разных языках, но глаза у всех были одинаковые — полные боли, надежды и растерянности.
Помню, как мы с мамой приютили семью из Минска. У них было двое детей: мальчик моего возраста и девочка лет пяти. Отца их убили в первые дни войны. Мать, тетя Роза, была еврейкой. Она говорила с певучим акцентом и постоянно оглядывалась, будто за ней кто-то гнался. Наша соседка, баба Катя, сначала ворчала: «Чужие люди, еще неизвестно, что за народ». А потом увидела, как девочка плачет без мамы, и принесла ей кусок сахара и вареное яйцо. Через месяц баба Катя уже учила тетю Розу печь русские пироги с капустой, а та учила её делать фаршированную рыбу. Они сидели на кухне, две женщины — русская и еврейка, — и, глотая слезы, перебирали крупу, выискивая черные зернышки. Война не спрашивала, как тебя зовут и на каком языке ты молишься. Она одинаково стучалась во все дома.
Самым страшным было не голод и не холод. Самым страшным было чувство, что ты один. Но мы не были одни. Когда начались морозы, и наш деревянный дом нечем стало топить, пришел дядя Саид, узбек, живший на соседней улице. Он работал в артели и каким-то чудом раздобыл старую «буржуйку». Он принес ее нам и сказал: «Зима — враг большой. Надо вместе топить». А потом пришел татарин Ахмет и привез на санках три березовых полена. «Меньше надо — меньше мерзни», — скупо улыбнулся он. Эти поленья были дороже золота. Мы топили печку, и в маленькой комнате собирались все: русские, татары, евреи, украинка, которая работала в госпитале, и молдаванин, чинивший сапоги. Мы пили кипяток, жгли газеты, чтобы было светло, и рассказывали друг другу сказки.
Я тогда не понимал высоких слов про интернационализм и единство наций. Я просто видел, как Ахмет и Саид тайком от коменданта делились последней лепешкой с эвакуированными детьми. Как тетя Роза, сама худая, как тень, отдавала свою пайку хлеба больной соседской старухе. Как мы, мальчишки, сбивались в одну ватагу, где были и русский Петька, и татарин Марат, и армянин Армен, и даже мальчик по имени Моисей, которого все боялись звать по имени, чтобы не заметили немцы. Мы рыли окопы, помогали в госпитале, дежурили на крышах, туша зажигалки. Мы были разными: мы по-разному произносили слово «хлеб», по-разному молились, по-разному танцевали. Но когда завывала сирена, мы бежали в одно и то же бомбоубежище и дрожали от одного и того же страха. Когда мы слышали по радио о наступлении нашей армии, у нас у всех наворачивались слезы, и мы кричали «ура», обнимая друг друга.
Самое сильное потрясение я испытал, когда в наш город привезли раненых. Это был интернациональный госпиталь. В одной палате лежали русский танкист с Урала, казахский стрелок, грузинский летчик и украинский партизан. Они не могли встать, но когда начинался концерт самодеятельности, они хрипло подпевали песням на своих языках. Грузин пел про Тбилиси, украинец — про вишневый сад, а русский солдат затягивал «Катюшу». И никто не чувствовал себя чужим. Сцепившись руками поверх окровавленных бинтов, они были одной силой. Я приносил им воду, переписывал письма под диктовку. Один раненый боец, осетин, попросил меня написать его жене: «Передай, что я жив и что мы скоро победим. Здесь все свои. Неважно, как зовут. Важно, что мы — защитники».
Я часто думаю о тех днях. Война — это самое страшное, что может случиться. Она калечит тела и души. Но она же, словно огонь, выжигает всё фальшивое и показывает настоящее. Когда вокруг рушится мир, важно знать, кто стоит рядом с тобой. Рядом со мной стояли люди с разным цветом кожи, с разным разрезом глаз, с разными именами. Но они были моей семьей. Они делили со мной последнюю корку хлеба. Они закрывали меня своим телом от бомбежки.
Я вырос и стал историком. Я много читал о битвах и полководцах. Но самое главное понимание того, что такое Россия, я вынес из той тесной, прокуренной кухни, где пахло узбекскими лепешками, еврейским супом, русскими щами и татарским чаем. Это понимание проще любого учебника: мы сильны, когда мы вместе. Когда в одном окопе лежат сын гор и сын степи, внук казака и внук раввина. Враг хотел нас разъединить, посеять рознь. Но он ошибся. Потому что в беде мы — один народ. И пока это так, нас никто не сможет победить. Я закрываю глаза и слышу голоса тех лет: украинский, татарский, еврейский, русский... Они сливаются в одну песню. В песню Победы.