Что будет с героями пьесы «Вишневый сад»? Какой станет их жизнь через много лет?

Думая о героях «Вишневого сада», я часто представляю себе, как сложилась их судьба через много-много лет после того, как стихли последние звуки топора, рубящего вековые деревья. Время — это самый беспощадный садовник, и он безжалостно выкорчевывает не только сады, но и целые эпохи. Мне кажется, жизнь каждого из них — это горький и поучительный урок, который преподала им история.
Если говорить о Любови Андреевне Раневской, то я вижу ее не в шумном и блестящем Париже, а в каком-то тихом, почти забытом уголке Франции. Она, скорее всего, снова растратила те жалкие гроши, что прислала ей ярославская бабушка. Ее любовь, ради которой она примчалась из России, оказалась такой же ненадежной и пустой, как вишневый компот в погребе без хозяина. Тот самый «парижский человек» наверняка очень скоро бросил ее, найдя себе более молодую и богатую покровительницу. Любовь Андреевна осталась бы одна, с приступами щемящей тоски по России, по тому самому саду, который она так легкомысленно погубила. Она жила бы воспоминаниями, перебирая старые фотографии и письма, как четки. Единственным утешением для нее стала бы религия: я думаю, она ушла бы в какую-нибудь маленькую церквушку, где ставила свечи за упокой своей прошлой жизни. Она так и не научилась жить в настоящем, навсегда оставшись «барыней» из усадьбы, которой давно уже нет. Её судьба — это судьба прекрасной, но засохшей ветки вишни, которую время сломало и выбросило на обочину.
Её брат, Леонид Андреевич Гаев, наверняка стал бы городским чудаком в Ярославле. Служба в банке, которую ему так «обласкательно» предложили, долго бы не продлилась. Его прекраснодушные речи, его привычка говорить бильярдными терминами, его абсолютная неприспособленность к реальной жизни быстро сделали бы его бельмом на глазу у серьезных деловых людей. Он бы проговорился на каком-нибудь важном совещании о том, что «шары — это просто шарады судьбы», и его бы уволили. Но он не пропал бы без следа. Гаев — человек, который умеет приспосабливаться, как перекати-поле. Он стал бы тем, кого в народе называют «приживальщиком высшего сорта». Он бы поселился в богадельне или в доме у какого-нибудь старого знакомого, где вечерами за бутылкой старого портвейна (который ему подарили за «былые заслуги») рассказывал бы бесконечные истории о том, как когда-то их вишневый сад упоминался даже в «Энциклопедическом словаре». Он был бы счастлив в этих воспоминаниях, как ребенок, и до конца своих дней не понял бы, почему мир так изменился и стал таким «вульгарным».
А что же Лопахин? Ермолай Алексеевич, выкупивший сад? Поначалу его дела пошли бы в гору. Он срубил бы сад, сдал бы землю в аренду дачникам, построил бы дачи, нажил бы огромное состояние. Он бы стал настоящим «царем» уезда, богаче прежних помещиков, заседал бы в земстве и носил бы белый жилет. Но я думаю, что глубокого счастья он бы не нашел. Его мучила бы эта русская тоска в крови. Наверняка, спустя годы он понял бы, что погубил не просто сад, а часть своей собственной души, свою единственную прекрасную мечту. Ведь он любил это имение не меньше Раневской, только любовь его была мужицкой, тяжелой и трагической. Он бы женился на какой-нибудь купеческой дочке, но в его доме никогда не было бы того тепла и поэзии, что витал в старом барском доме. Он стал бы пить от тоски, и в минуты откровенности, глядя на свои бетонные дачи, сказал бы: «О, Господи, Ты дал нам огромные леса, необъятные поля, а мы что?.. Мы не умеем быть людьми». Деньги не спасли бы его от внутренней пустоты. Он так и остался бы «нежной думой» в «хищном» теле.
Варя, приемная дочь Раневской, стала бы вечной странницей. Никуда бы она не уехала с Лопахиным. Ее гордость не позволила бы ей сделать решающий шаг. Она бы ушла в монастырь — это самый логичный финал для неё. Но не от большой веры, а от усталости и безысходности. Она бы работала по хозяйству в каком-нибудь бедном женском монастыре, экономкой или ключницей, так и не став настоящей монахиней, а просто «труженицей за послушание». Она с тоской вспоминала бы свои ключи, которые всегда носила на поясе, и кухню в старом доме, где варила вишневое варенье.
Самая светлая и неоднозначная судьба, на мой взгляд, ждала бы Петю Трофимова и Аню. Петя, «вечный студент», так и не закончил бы университета. Его идеи о «счастье, которое идет» и о том, что надо работать, так и остались бы красивыми словами. Он бы стал одним из тех интеллигентов-мечтателей, которые много говорят, но мало делают. Его бы гоняли из города в город, он бы везде спорил и проповедовал, оставаясь «облезлым барином». Но его влияние на Аню не пропало бы даром. Аня — вот кто выживет. Она, вдохновленная идеями Пети, действительно уедет в город, поступит на курсы, станет учительницей или фельдшерицей. Она выйдет замуж не за богатого, а за такого же простого и деятельного человека, как она сама. Она не будет тосковать по саду, она поймет, что в каждом городе, в каждой деревне надо сажать новые сады. Она станет матерью нового поколения — жесткого, работящего, лишенного сантиментов, но способного строить жизнь с нуля на голом месте.
А старый Фирс остался бы лежать в пустом доме. И это самое страшное и правдивое. Его бы забыли. Умер он или выжил — для истории это неважно. Он — памятник уходящей эпохе, эпохе рабов и господ, которая ушла безвозвратно.
Подводя итог, я думаю, что каждый из них получил по заслугам. Кто-то потерял все, кто-то нашел себя, а кто-то так и остался на перепутье. Но самое главное, что я понял: вишневый сад погиб, но его место в душе каждого героя заняла либо пустота, либо надежда. Время все расставило по своим местам. И, наверное, так и должно быть. Старое уходит, уступая место новому, даже если это новое иногда бывает горьким и неуклюжим.