Сочинение Жизнь Петра Гринева до начала осады крепости

До того как грянули грозные события, до того как Белогорская крепость оказалась в огне и дыму пугачевского бунта, жизнь Петра Гринева была похожа на тихую утреннюю зорьку. Она была простой, даже скучной для кого-то, но для самого Петруши — полной открытий. Он вспоминал это время с особенной теплотой, как вспоминают первый снег или первый румянец на щеке.
Родился я в Симбирской губернии, в родовом имении, где всё дышало покоем и порядком. Отец мой, Андрей Петрович, был человеком старого закала, служивый, строгий, но справедливый. Матушка, Авдотья Васильевна, была добрая и нежная, вся в заботах о доме и обо мне. Мое детство прошло в мире, где главным законом была честь, а главным занятием — науки, но науки эти давались мне с трудом. Учителем моим был француз Бопре, который, по правде говоря, был больше любителем выпить и поспать, чем наставником. От него я толком не научился ни французскому, ни немецкому, ни геометрии. Зато я научился лазить по голубятням, гонять голубей и играть в чехарду с дворовыми мальчишками. Савельич, мой верный стремянный и дядька, больше сокрушался о моем воспитании, чем сам батюшка, но и он не мог унять мою мальчишескую удаль.
Помню, как мы с Савельичем носились по снежному двору, как я, замирая от восторга, впервые сел на лошадь. Или как зимними вечерами, сидя в теплой горнице у печи, я слушал рассказы матери о службе отца, о столице, о балах и сражениях. Все это казалось мне далеким и необыкновенно привлекательным. Мне хотелось поскорее вырасти, надеть мундир, отправиться в Петербург, служить в гвардии, блистать на балах. Я жил мечтами, наивными и светлыми, как летнее небо. И вдруг всё изменилось. Отец, узнав о моих шалостях и плохой учебе, рассердился и решил, что не в Петербург мне надо, а в Оренбург, в глушь, под начало старого товарища. «Нет, пусть послужит он в армии, да потянет лямку, да понюхает пороху, да будет солдат, а не шаматон», — сказал он. И я, вместо блестящего Петербурга, отправился в далекую, неизвестную Оренбургскую губернию.
Прощание с отцом и матерью было горьким, но в душе моей всё ещё кипела молодая отвага. Я ехал в кибитке, и в голове кружились мысли о приключениях. Первая же остановка в Симбирске едва не погубила меня. В трактире я встретил офицера Зурина, который, пользуясь моей неопытностью и молодостью, напоил меня и обыграл в бильярд на сто рублей. Для меня это была целая сумма! Я помню стыд, который сжег меня, когда я, протрезвев, осознал свой проступок. Мне пришлось просить денег у Савельича, а он ворчал и плакал, что батюшка меня проклянет. Но я чувствовал долг, слово дворянина — проигрыш надо было отдать. Этот случай стал моим первым горьким уроком, он научил меня осторожности и ответственности за свои поступки.
Но главное чудо произошло дальше, в степи. Нас застал страшный буран. Белая мгла закрыла всё вокруг, и мы сбились с пути. Я уже почти отчаялся, как вдруг из непроглядной тьмы появился какой-то человек. Он был похож на разбойника, его одежда была рваной, но в глазах горел быстрый, умный огонь. Он согласился вывести нас к жилью. Я, по молодой горячности, пообещал ему за помощь тулуп. И ночью, при свете костра в убогом домишке, я увидел его снова. Это был беглый казак с диковатым, но завораживающим взглядом. Я, не зная еще зачем, отдал ему свой заячий тулуп. Этот жест, этот странный путник — всё казалось мне случайностью, но позже я понял, что это был знак судьбы. Так в мою жизнь вошел Григорий Пугачев.
Прибытие в Белогорскую крепость стало для меня полной неожиданностью. Вместо грозных бастионов и пушек я увидел деревушку, обнесенную бревенчатым забором, с кривыми улицами и покосившимися избушками. Комендант, капитан Миронов, оказался добродушным стариком, который больше любил командовать в своем огороде, чем на плацу. Его жена, Василиса Егоровна, была хозяйкой не только в доме, но и во всей крепости. Служба моя была скучной и однообразной. Но именно здесь, в этой глуши, я впервые увидел настоящую жизнь. Я познакомился с их дочерью, Марьей Ивановной. Она не была красавицей, но в ней было столько простоты, искренности, доброты, что я не мог отвести от неё глаз. Её тихий голос, её робкая улыбка — всё это тревожило мою душу. Рядом с ней появился и Алексей Швабрин — офицер, сосланный в крепость за дуэль. Он был остер на язык, умен, но в его глазах я чувствовал что-то холодное и злое. Он постоянно насмехался над Машей, над всеми, и вскоре я понял, что мы с ним не друзья.
Дни текли один за другим. Я учился стрелять из ружья, читал французские книжки, которые одолжил у Швабрина (хотя это было опасно, ведь он был моим соперником), и всё чаще искал общества Маши. Я начал писать стихи, пытаясь выразить свои чувства. И вот однажды я показал их Швабрину. Он прочитал и расхохотался, а потом сказал, что если я хочу, чтобы Маша слушала мои стихи, то вместо нежного стихотворения лучше подарить ей серьги. Это было оскорбительно не столько для меня, сколько для неё. Между нами вспыхнула ссора. Я требовал объяснений, он дерзил. Дуэль стала неизбежной.
Помню то утро. Роса на траве, тишина за крепостными стенами. Савельич бежал за мной, умоляя не драться, а я, охваченный гордостью и ревностью, был непреклонен. Мы сошлись с клинками. Швабрин оказался опытнее, я был горяч и нетерпелив. Вдруг раздался крик Савельича, я отвлекся и в тот же миг почувствовал острую боль в груди. Я упал, и кровь залила мою рубашку. Очнулся я уже в своей комнатке, на руках у Маши и Савельича. Это было сладкое и больное время. Маша выхаживала меня, и наши чувства расцвели. Я предложил ей руку и сердце, и она дала согласие. Но радость моя была неполной. Я знал, что отец, скорее всего, не даст благословения.
В эти дни, выходя после болезни на крепостной вал, я смотрел на бескрайнюю степь, которая расстилалась за бревенчатыми стенами. Тишина надвигалась тревожная. До нас доходили слухи о некоем бунтовщике, который собирает войско, называет себя государем Петром III и грабит крепости. Капитан Миронов мрачнел, Василиса Егоровна крестилась, а солдаты готовились к обороне. Я же, думая о Маше, о своем будущем, еще не знал, что этот тихий, размеренный мир, наполненный стихами, дуэлью и первой любовью, рухнет через считанные дни. Но эти дни — нет, эти мгновения счастья, когда я сидел с Машей на завалинке, когда читал вслух «Дон-Кихота» под смолистый запах свечей, когда спорил с Савельичем о глупостях, — они навсегда остались в моем сердце, как самое дорогое, что было у меня в жизни до начала великих испытаний.