Сочинение Плюшкин и Беликов: сходства и различия
Иногда, читая классику, ловишь себя на мысли, что герои из разных книг, будто бы из разных миров, вдруг оказываются чем-то удивительно похожи. Так случилось у меня с Плюшкиным из гоголевских «Мертвых душ» и Беликовым из чеховского «Человека в футляре». На первый взгляд, что может быть общего между скупым помещиком, утопающим в хламе, и робким учителем греческого, боящимся всего на свете? Но если присмотреться, оба они — пленники собственных страхов, заживо похоронившие себя в скорлупе. И в то же время они так сильно отличаются, что их истории, поставленные рядом, становятся еще ярче и понятнее. Степан Плюшкин — это олицетворение полного распада человеческой души под властью страсти к накопительству. Его имение — царство запустения: покосившиеся избы, пустые амбары, а в доме — горы бесполезного хлама. Он копит не ради какой-то цели, а ради самого процесса. Старая подошва, ржавый гвоздь, высохшее перо — для него это сокровища. Он давно перестал видеть разницу между ценным и ничтожным. Но самое страшное — это то, что случилось с его душой. Жадность вытеснила из него все человеческое: любовь к детям, радушие хозяина, даже опрятность. Он подозрителен, зол, живет в вечном страхе, что у него что-то отнимут. Его жизнь — это медленное умирание среди вещей, которые стали его гробом. Гоголь показывает нам не просто скрягу, а духовный труп, «прореху на человечестве». Совсем другая история у Беликова. Он учитель греческого, и его футляр — не из вещей, а из правил, циркуляров и страхов. «Как бы чего не вышло» — его жизненное кредо. Он боится всего нового, всего живого, всякого проявления воли. Его зонтик в чехле, часы в чехле, и сам он, кажется, вечно прячется в невидимый чехол от реального мира. Его страх — не за свое богатство, а за свой покой, за устоявшийся, предсказуемый порядок вещей. Он хочет, чтобы жизнь была похожа на строгий параграф учебника, где нет места неожиданностям. Беликов отравляет жизнь не только себе, но и всей гимназии, всем вокруг, наводя своим молчаливым осуждением уныние и тревогу. Он — живой душевный капкан для всего города. И вот здесь мы находим первое, самое главное сходство. И Плюшкин, и Беликов — добровольные узники. Они сами построили свои тюрьмы. Плюшкин замуровал себя в кладовке с тряпьем, Беликов — в футляре из запретов. Оба отрезали себя от жизни, от людей, от любых человеческих радостей. Их существование лишено смысла, любви, будущего. Они не живут, а существуют в состоянии вечной духовной спячки. И Гоголь, и Чехов с болью показывают, как человек, боясь жизни, может сам себя уничтожить, превратить в жалкую, испуганную тень. Второе сходство — их разрушительное влияние на окружающих. Плюшкин разорил свое имение, довел крестьян до нищеты, разругался с семьей. Его скупость — это язва, которая разъедает все вокруг. Беликов же своим страхом «как бы чего не вышло» подавлял весь город. Под его влиянием люди стали бояться громко говорить, знакомиться, читать книги, помогать бедным. Он, как серая мышь, подтачивал всякое проявление свободы и мысли. Оба героя, сами того не желая (а может, и желая), становятся тиранами своего маленького мира, источниками мертвящего холода. Но на этом сходства, пожалуй, заканчиваются, и начинаются глубокие различия, которые показывают нам разницу между гением Гоголя и талантом Чехова. Главное различие — в природе их «футляров». Плюшкин — раб вещей. Его мир материален, осязаем: гниющие скирды хлеба, завалы хлама. Его страсть — обладание, даже если это обладание бессмысленно. Беликов же — раб идей, условностей, призрачных правил. Его футляр — идеологический. Он боится не потерять кусок хлеба, а отступить на шаг от того, что «предписано». Если Плюшкин гибнет в болоте материального, то Беликов — в пустыне формального. Отсюда вытекает и разница в их социальном облике и прошлом. Плюшкин не всегда был таким. Гоголь дает нам ключ к его душе, рассказывая, что когда-то это был хороший хозяин, любящий отец. Его падение — это трагедия постепенной деградации, история того, как одна страсть может убить в человеке все остальное. Мы видим процесс, путь в пропасть. У Беликова же нет прошлого. Он с самого начала предстает перед нами как законченный тип, как готовый «футляр». Мы не знаем, что сделало его таким. Его страх — это его сущность, изначальная и необъяснимая. В этом есть особая чеховская загадка и безысходность. По-разному авторы относятся к своим героям. Гоголь смотрит на Плюшкина с горьким сожалением и ужасом. В знаменитом лирическом отступлении он восклицает: «И до такой ничтожности, мелочности, гадости мог снизойти человек!» Но в этом восклицании — боль за человека, за его падшую душу. В Плюшкине еще можно разглядеть черты когда-то живого существа, и от этого его образ становится страшным и по-человечески жалким одновременно. Чехов же смотрит на Беликова с холодной, почти хирургической иронией. Он не столько сострадает ему, сколько показывает опасность, которую такой тип представляет для общества. Беликов смешон в своем пальто на вате и с зонтиком в любую погоду, но этот смех быстро переходит в содрогание, когда понимаешь его силу. И, наконец, финал. Смерть Плюшкина остается за кадром, но мы понимаем, что она будет такой же жалкой и незаметной, как и его жизнь. Он сгниет среди своего хлама, и вряд ли кто-то искренне его оплачет. Его смерть — логичный итог духовной смерти, случившейся много лет назад. Смерть Беликова, напротив, иронична и символична. Он умирает от потрясения, потому что его высмеяла любимая женщина, потому что жизнь в лице Вареньки грубо ворвалась в его футляр. И что же? Оказавшись в гробу, он наконец-то обрел тот идеальный, вечный футляр, о котором мечтал. Но парадокс в том, что со смертью «человека в футляре» жизнь в городе не стала свободнее и веселее. Страх, который он сеял, остался. Это показывает, что проблема куда глубже одного странного учителя. Так кого же из них страшнее встретить в жизни? Плюшкина, который, кажется, остался в далеком прошлом, в мире помещичьих усадеб? Или Беликова, чей духовный портрет мы иногда с тревогой узнаем в ком-то из своих знакомых, а может, и в отголосках собственных мыслей? Думаю, Беликов страшнее именно своей обыденностью. Плюшкин — это гротеск, крайняя степень, уродливая сказка. Беликов же — тихий, незаметный, но вездесущий дух запретов и страхов, который может поселиться в любой школе, любом учреждении, в любой голове. Он ближе к нам по времени и по сути. Оба эти образа, такие разные, бьют в одну точку. Они заставляют задуматься о самом главном: о свободе человеческого духа. И Плюшкин, и Беликов добровольно от нее отказались. Один — променяв ее на ржавые гвозди, другой — на мнимый покой предписаний. Их истории — это предостережение для всех нас. Как легко, оказывается, заблудиться, спутать цель жизни с ее суррогатом, заменить живые чувства мертвой коллекцией или набором догм. Читая о них, понимаешь, что самое страшное на свете — это не бедность и не опасности, а добровольный отказ от своей человеческой сути, от любви, от смеха, от риска, от самой жизни. И Гоголь, и Чехов, каждый своим голосом, кричат нам: «Не дайте душе засохнуть, не замуруйте себя в футляр, будьте живыми!» Этот крик, пройдя через века, звучит для нас так же громко и тревожно, как и в день, когда эти великие книги были написаны.