Сатирические миры Булгакова
Вязкий воздух на Тверской улице был наполнен сыростью и предчувствием неизбежного дождя, который, казалось, собирался пролиться с небес еще с самого утра. Прохожие торопливо пересекали улицу, укрывая головы газетами и сумками, скрюченными шеи будто бы ожидали, что сейчас, в любую секунду, молнии разорвут темные облака напополам.
В витринах неуютных лавок бликовал искусственный свет, придавая окружающей действительности зловещий оттенок. В окнах одной из таких лавок, скрытой под вывеской «Заря Пролетария», пестрели всякие диковинки и всякого рода безделушки, которые могли заинтриговать разве что заядлого коллекционера или крайне скучающего прохожего.
За прилавком лавки сидел Иван Непомнящий, он был прижимистый и неулыбчивый человек, весь его облик словно говорил: "Не подходите, своей простотой этого мира, к моему сложному внутреннему миру". Он, рассерженно потирая переносицу, стал типичным образом для этого уголка города, где каждый, казалось, играл свою сложную роль в вещественном спектакле жизни.
Путь этого лавочника прервал неожиданно вошедший посетитель, молодой человек с изможденным лицом и потрепанным пальто, которое явно пережило больше зим, чем хотелось его владельцу. Тот оглядывался по сторонам с явной нервозностью, словно искал что-то недоступное и неуловимое в свете волнующих предчувствий.
— Петр, ты? — спросил Непомнящий, поднимая брови так, что на лбу его образовались многочисленные морщины, как обычно бывает у человека, заставленного каждый день читать изопредельно емкую литературу и философские трактаты.
— Да, — виновато ответил Петр, нервно поправляя воротник. — Ты помнишь, Иван, как говорил Булгаков? Мы творим не для того, чтобы мир стал лучше, а чтобы он стал хотя бы чуточку понятнее?
— Едва ли, Петр, едва ли, — угрюмо ответствовал Непомнящий, повернув к нему бледное лицо, отмеченное свидетельствами бессонных ночей и национальных кризисов. — Булгаков в своем представлении сатирических миров всегда напоминал нам о том, что есть нечто большее за этой стоящей мещанской завесой.
— Но можно ли это понять? — упорно продолжал Петр. — Ведь его миры полны сути и таинства, и этот абсурд, эта сатирическая маска, которую он предает каждому действу, снова и снова вызывает удивление и почтение…
— Кого же ты хочешь удивить? — перебил Иван, всматриваясь сквозь толстые стекла своих очков так, словно перед ним был не простой человек, а сложнейшая схема устройства вселенной. — Не мир, не реальность, но лишь навек плененный человеческий разум, который пытается объяснить беспощадную иронию бытия.
Петр замолчал, его глаза скользнули по ряду мелких статуэток, выстроившихся на полках словно застывшие напоминания об ушедших символах. В душе его вновь поднялся хаос неизбывных вопросов и едва уловимых догадок, которые говорил Булгаков, зовя своих читателей к великой игре ума и иронической улыбке.
Дверь захлопнулась за его спиной с легким скрипом, и мир, наполненный бесконечной сатирой великого писателя, вновь раскрыл перед ним свою театральную завесу, приглашая к новым размышлениям и открытиям на пути непостижимого и великолепного.