В "Мертвых душах" Гоголя звучит печальное осознание, что горькое слово может быть осмеяно
У Гоголя, в этом траурном шествии образов и бессмертных грез, мерно раздается гулкий отзвук печали, словно потерянная мелодия, разрывающаяся между сокрушенным сознанием и натянутой сутью бытия. Где-то в глубине душ ходоков — вечная тоска, необъяснимая и неизменная, тянущая за собой медлительные тени слов, которые, быть может, никто и не услышит. В этих словах — едкое зелье истомы, глубинное осознание, что неоцененные мысли и чувства, которое обнаженные и уязвленные бледным светом жизни, могут стать объектом насмешек, неожиданно преобразившись в фарс человека, который погряз в своем собственном неудовлетворении.
И горькое слово плетет свою сеть, которая расползается тонкими нитями по израненной земле: вот слова о великой стране, что застряли в лабиринте плутоватого сына мироздания, вот чьи-то блеклые надежды, настигнутые холодным дыханием безразличия и превратившиеся в развевающуюся пыль обширных полей. В этом покрове из тяжелых речей, что обнимают землю, скользят печальные звуки, услышанные только теми, кто внимает тишине надсадной.
Каждое сказанное слово здесь — это гулкое эхо пустоты, нависшее над широкими реками бескрайних просторов и затерявшееся среди забытых заблуждений. И в каждом углу пробужденной души горького человека, чье слово обернулось жалкой насмешкой, есть пылкое желание ложной надежды — надежды, что слова смогут когда-нибудь обрести свою истинную силу и вернуть себе потерянное достоинство.
Там, где мчатся крылатые колесницы от одного бедствия к другому, когда уста стираются привкусом медной пыли, беспокойные сны людей, охваченных вечной жаждой снисхождения и света, превращаются в бесконечный хоровод зыбких образов. Все, что остается — это суровое откровение далеких небес, уставших от плачущих сердец и разочарованного шепота, теряющегося в шуме мира.