Сочинение Кредо психодраматиста

Я никогда не думал, что можно разговаривать с тем, чего нет. Ну, то есть, с тем, что было, но прошло. Или с тем, что только кажется, но на самом деле — это самое настоящее. Наш учитель по психологии, когда мы проходили тему методов, вдруг сказал: «А давайте попробуем психодраму. Только честно». И вот это слово — «честно» — зацепило меня сильнее всего.
Поначалу казалось, что это просто игра. Ну, как в детстве, когда мы играли в дочки-матери или в войнушку. Только тут вместо игрушек — люди. И вместо сценария — твоя собственная жизнь. Выходишь на пустое место, а вокруг стулья и тишина. И ты должен сказать: «Вот здесь сидит моя обида». И посадить на стул кого-то из группы. Или самому встать на это место и почувствовать, каково это — быть этой самой обидой. Страшно. Потому что обида не говорит словами. Она говорит спиной, которая вдруг становится тяжелой, или кулаками, которые сжимаются сами собой.
Я тогда подумал: а в чем мое кредо? Если бы меня спросили, зачем я здесь стою и зачем я вообще хочу этим заниматься. И вдруг понял — кредо психодраматиста для меня в том, чтобы дать голос тому, у кого голоса нет. Звучит громко, но на самом деле это очень просто. У каждого внутри сидит маленький испуганный ребенок, или злой подросток, или старик, который устал. Они не могут выйти и сказать о себе. Они кричат внутри, а снаружи — тишина. Моя задача, как человека, который стоит рядом, — услышать этот крик и помочь ему превратиться в слова или в действие. Не дать совет, не сказать «все будет хорошо», а просто создать пространство, где этот голос не затопчут.
Помню один случай. Мы разбирали отношения с отцом. Протагонистка — девочка из параллельного класса — говорила, что папа ее не понимает. Она села на стул и говорила правильные, умные вещи про разницу поколений. А ведущий вдруг попросил: «А теперь пересесть на стул отца и сказать то, что он никогда не скажет». Она пересела, отвернулась, и вдруг её плечи поникли, и она прошептала: «Я просто боюсь, что ты вырастешь и уйдешь, а я останусь один». И тут все заплакали. Даже те, кто хотел казаться крутыми. Это было не про психологию. Это было про правду.
Вот это и есть главное правило, которое я для себя вывел. Нельзя играть роли. Нужно быть. Когда ты выходишь на сцену, тебя никто не оценивает — вот что важно. Школа, институт — везде оценки. А тут оценки нет. Есть только чувство. И если ты врешь — это видно сразу. Твое тело начинает врать: руки прячутся, дыхание замирает. Психодрама не прощает фальши. Но она прощает слабость. И это спасает. Потому что ты понимаешь: можно быть слабым. Можно бояться. Можно ненавидеть. И это не делает тебя плохим. Это делает тебя живым.
Я часто думаю, что я, как психодраматист, похож на садовника. Только сад — это душа. У каждого свой ландшафт: у кого-то пустыня, у кого-то болото, у кого-то буйные джунгли. Я не могу посадить туда свои цветы. Но я могу помочь человеку разглядеть, что там уже растет. Или что мешает росту. Я не тащу росток насильно вверх — я просто разрыхляю землю, поливаю, отгоняю вредителей. А расти будет он сам. Потому что только сам человек знает, какой он на самом деле. Моя вера — в то, что у каждого внутри есть ответ. Просто его часто прячут под толстым слоем «надо» и «правильно».
Самое трудное для меня — не начать «лечить». Я же учусь, я хочу помочь. И вот сидит человек, плачет, а у меня внутри аж кипит: «Скажи ему это! Сделай то!» Но я молчу. Потому что мое кредо — не вести, а быть рядом. Идти следом. Если я побегу впереди, я упаду в его яму вместе с ним, и мы оба не выберемся. А если я просто буду стоять на краю и держать фонарь, он сам найдет дорогу. Свет — это не совет. Свет — это внимание. Когда тебя видят таким, какой ты есть, ты сам начинаешь видеть себя.
Еще я понял, что в психодраме нет слова «должен». Есть слово «можно». Можно злиться. Можно молчать. Можно передумать. Можно остановить действие, если стало слишком больно. Это большая ответственность — дать человеку право на паузу. Потому что в жизни нас всё время торопят: «Давай быстрее, не тяни, решай». А тут — стоп. У нас есть время подумать, почувствовать, продышать. И за это время иногда случается чудо. Чудо — это когда человек вдруг говорит: «О, так вот оно что». И у него на лице такое удивление, будто он раньше никогда себя не видел.
Я выбираю быть тем, кто стоит рядом, когда случается такое удивление. Это не громкая профессия. Не героическая. Но в ней есть тишина, в которой слышно, как растет трава. Или как трескается лед, который сковывал сердце. Мне кажется, это и есть мое кредо: верить в то, что внутри каждого человека есть бесконечный театр, полный самых разных персонажей. И что лучший режиссер в этом театре — сам человек. Я не пишу за него пьесу. Я просто открываю занавес, включаю свет и говорю: «Сцена твоя. Играй по-настоящему»