Сочинение Суррогатное материнство: этические аргументы 'за' 'против'

Наша соседка, тётя Нина, никогда не была замужем. Она работает в библиотеке и пахнет старыми книгами и сухими лепестками ромашек. Каждый вечер, возвращаясь из школы, я вижу, как она сидит на лавочке у подъезда, смотрит, как мы, дети, гоняем мяч, и её взгляд становится каким-то особенно тёплым и грустным. Мама как-то шепнула папе: «У Нины деток не может быть, сердце слабое, врачи запретили». И я вдруг подумал: а как же её мечта? Неужели у неё нет никакого выхода? И тут я вспомнил о суррогатном материнстве — теме, о которой говорят по телевизору так много и так противоречиво, что это похоже на шум моря в ракушке: что-то красивое, но непонятное.
Когда я впервые услышал это слово — «суррогатная мать», мне представилась какая-то холодная лаборатория и женщина в белом халате, похожая на робота. Но потом я задумался, и мне стало казаться иначе. Наверное, это самая большая жертва, которую может сделать один человек ради другого. Ведь ты носишь под сердцем чужую жизнь, чувствуешь, как она толкается, слышишь её сердцебиение — и при этом знаешь, что потом отдашь её другим родителям. Разве это не похоже на поступок героя? Это как отдать кому-то частицу своего тепла, своей души, потому что понимаешь: без этого тепла та, другая семья, просто рассыплется. Я читал историю про одну женщину, которая стала суррогатной матерью для своих друзей. Она говорила, что чувствовала себя «почтальоном счастья». Она не считала ребёнка своим, а просто помогала ему родиться. И когда я представляю глаза тёти Нины, которые могут засветиться от счастья, я начинаю думать, что в этом есть что-то очень правильное, очень человеческое. Ведь если есть возможность подарить чудо ценой собственного комфорта, разве это не высшая этика?
Но как только я начинаю склоняться к тому, что суррогатное материнство — это дар, тут же в мою голову залезают колючие мысли, как ёжики, которые упираются иголками и не дают покоя. Ведь главное, что есть у каждого человека — это его тело. Оно моё, и только я решаю, что с ним делать. Но когда женщина соглашается стать «инкубатором» за деньги, мне кажется, это стирает границу между человеком и вещью. Я вспоминал, как мой старший брат сказал: «Представь, что твоё тело сдают в аренду. Как джинсы или велосипед». Это звучит цинично, но в этом есть правда. Богатые люди могут нанять себе ребёнка, как заказывают пиццу. А бедная женщина, которая от отчаяния соглашается на это, рискует своим здоровьем, а иногда и жизнью, потому что подписала контракт. И самое страшное, мне кажется, в том, что эта женщина должна полюбить ребёнка в своём животе, чтобы он родился здоровым. Но она обязана его разлюбить к моменту родов — по договору. А можно ли приказать сердцу? Можно ли сказать своей крови: «Ты не моя»? Я думаю о том, как потом этой суррогатной матери будет жить дальше, зная, что где-то ходит её родной по крови человек, которого она никогда не обнимет. Разве это не ломает жизнь?
А ещё есть очень мутная история с родственными связями. Если будущие родители отдают свою клеточку, то вроде всё понятно — это их генетический ребёнок. Но что, если донор яйцеклетки — это посторонняя женщина, а вынашивает — другая? Тогда у кого этот ребёнок? Кто его настоящая мама? Та, кто родила, или та, чей генетический код? Или та, кто будет растить? Я представляю себе ребёнка, который вырастает и узнает, что его, по сути, «собрали» как конструктор. Он может начать искать своих «настоящих» мам и пап, мучиться вопросом: «Почему меня отдали?». И никакая любовь приёмных родителей, я думаю, не сможет до конца залечить эту рану. Я помню, как в нашем классе учился мальчик — его удочерили. И когда на уроке биологии мы проходили наследственность, он вскочил и сказал: «А я вообще ни на кого не похож! Я пришелец!» Все засмеялись, а мне стало не по себе. Потому что суррогатное материнство может породить тысячи таких «пришельцев», которые будут всю жизнь искать себя, не зная, к какой пристани прибиться.
И знаете, я бы, наверное, мог долго спорить сам с собой, как кот, который гоняется за собственным хвостом, не в силах его поймать. Я не знаю точного ответа. Наверное, его не знает никто. Но мне кажется, что самое главное — это не превращать рождение человека в сделку. Ведь когда мы говорим про этику, мы говорим про то, что хорошо, а что плохо. Хорошо ли мечта? — Да. Хорошо ли помощь? — Да. Но плохо, когда помощь становится бизнесом, а мечта разбивается о корысть. Я читал, что в некоторых странах суррогатное материнство вообще запрещено, потому что государство считает, что это унижает женщину и превращает детей в товар. И я понимаю их. Но я также понимаю ту пустоту, которая живёт в сердце человека, который не может стать родителем.
Вечером я выглянул в окно. Тётя Нина всё так же сидела на лавочке, но рядом с ней стояла женщина с коляской. Они о чём-то смеялись. И тётя Нина наклонилась и погладила малыша по щёчке. И в этот момент я понял, что, как бы мы ни спорили, какие бы законы ни писали, есть вещи, которые лежат за гранью правил. Если поступок делается из любви, из чистого сердца, без обмана и без принуждения, то, наверное, он может быть этичным. Но если за ним стоят деньги, отчаяние или желание кого-то обмануть — это уже не этика, это торговля живым товаром. И грань эта такая тонкая, такая хрупкая, что переступить её можно, даже не заметив. Мне кажется, что идеального ответа нет. Есть только люди, их судьбы и их выбор. И самое важное, чтобы этот выбор был сделан на светлой стороне, чтобы ничья душа не была раздавлена. И если когда-нибудь тётя Нина решится на такой шаг, я надеюсь, что у неё будет та самая суррогатная мама, которая сделает это не за деньги, а ради той самой ромашковой улыбки и счастья в глазах.