Рассказ, который заканчивается фразой: «Не делай больно тому, от чего больно тебе»

Когда я был маленьким, то очень злился на отца. Не то чтобы он был плохим человеком — нет, он работал, приносил деньги, никогда не поднимал на меня руку. Но он был молчаливым. Таким молчаливым, что его тишина заполняла весь наш дом, как густой туман. Я приходил из школы с пятёркой, а он только кивал. Я разбил колено в кровь, а он просто подавал зелёнку и уходил в гараж. Мне казалось, что ему всё равно.
Больше всего я ненавидел его руки. Они были вечно в масле, с чёрными полосками под ногтями. Он мог часами возиться со старым «Москвичом», который стоял во дворе и ржавел, и при этом не проронить ни слова. Я смотрел на него и думал: «Ну почему ты не такой, как все? Почему не спросишь, как дела? Почему не обнимешь?» И в какой-то момент я решил, что буду делать ему больно. Только так он заметит меня. Только так я докажу, что я есть.
Я начал хамить. Грубить матери при нём. Хлопать дверью. Ворчать, что у нас скучная жизнь и что все нормальные отцы возят детей на море, а не чинят развалины. Я говорил это нарочно, смотря ему прямо в глаза. Но он молчал. Только желваки ходили на скулах, и руки сжимались в кулаки. А однажды я перешёл черту. У нас гостила бабушка, мамина мама. Она была старенькая, тихая, и я знал, что отец её уважает. И вот за ужином я, глядя на его сгорбленную спину, сказал громко и чётко: «Посмотрите на него. Весь в железяках. А из человека в нём ничего не осталось. Только молчаливый робот».
Мать ахнула. Бабушка опустила ложку. Отец медленно поднял голову, и я впервые увидел в его глазах не усталость, а боль. Самую настоящую, живую боль. Он встал, вышел из-за стола и ушёл во двор. Я слышал, как заскрипела калитка. Я был доволен. Я попал. Наконец-то он хоть что-то почувствовал.
Но радость длилась недолго. Ночью я не спал — ворочался, пил воду. Около часа ночи я вышел на крыльцо покурить (да, я курил тогда, думая, что это делает меня взрослым). И увидел отца. Он сидел на скамейке у гаража, обхватив голову руками. Луна светила так ярко, что я разглядел его лицо. Он плакал. Мой каменный, железный отец, который за всю мою жизнь не проронил ни слезинки, плакал. Молча, тяжело, утирая лицо ладонями, пахнущими машинным маслом.
Я хотел уйти, но ноги приросли к земле. А потом он заговорил. Сам с собой, с луной, с ржавым «Москвичом». Он говорил тихо, и я еле слышал: «Я не умею иначе… Папка мой тоже молчал… Никогда не хвалил, не обнимал… Думаешь, я не хочу? Думаешь, легко? Я просто не умею… Разбил бы этот проклятый круг, да не знаю как… Сын меня ненавидит… За что?»
Я стоял и смотрел на него, и вдруг меня как обухом ударило. Всё встало на свои места. Он не был роботом. Он был человеком, которого тоже когда-то не научили любить. Его воспитывали болью, и он выжил, закрывшись в панцире. И я, вместо того чтобы пробить этот панцирь добротой, бил по нему кулаками. Я делал ему больно именно за то, что когда-то делали больно ему. Я стал частью этого проклятого круга.
На следующий день я подошёл к нему в гараже. Он возился с карбюратором, не глядя на меня. Я сказал: «Пап, прости». Он замер, не поворачиваясь. А потом медленно вытер руки ветошью и положил мне на плечо. Тяжело, неуклюже, но по-настоящему. И мы стояли так минут пять, глядя на ржавые фары «Москвича». Никто из нас не сказал больше ни слова. Но это было не нужно.
С тех пор я стараюсь помнить: если тебе сделали больно — не значит, что ты должен делать больно другому. Страх, который мы носим в себе, заразителен. Но и доброта — тоже. И только от нас зависит, какой вирус мы передадим дальше. Я понял это слишком поздно, но всё же понял. Не делай больно тому, от чего больно тебе. Иначе круг замкнётся, и выхода из него не будет никогда.