Рассказ об одном дне 1917 года нижегородца, опираясь на реальные факты и лозунги

В то утро я проснулся от того, что за окном было слишком тихо. Обычно в нашей слободе уже с пяти утра стучали молотки, гудели гудки сормовских заводов, где отец работал слесарем с двенадцати лет. А тут — тишина. Мать шепталась с соседкой Матреной у печи, и обе крестились. Я натянул рваный армяк и выбежал на крыльцо. Воздух был сырой, апрельский, пахло оттепелью и гарью от самоваров. На заборе соседа висела мокрая тряпка, а на ней углем было выведено: «Долой самодержавие!»
Я тогда еще не очень понимал, что это за слово такое длинное — «самодержавие». Отец говорил, что это царь. А царя, выходит, больше нет? Вчера еще был, а сегодня уже нет? Мне стало жутко и в то же время интересно, как когда на ярмарку идешь и не знаешь, что там увидишь. Наша улица, Острожная, обычно серая и сонная, вдруг загудела. Мужики в промасленных фуфайках и бабы в платках собирались кучками, читали какие-то листовки. Старый сапожник Ефимыч, которого в слободе считали грамотеем, читал вслух, запинаясь: «Граждане! Низвергнуто иго… иго…» Он никак не мог выговорить это слово, махал руками и кричал: «Конец! Вольному воля!»
Мать загнала меня в дом, дала краюху хлеба и велела идти к Нижнему базару, проведать, нет ли дешевой рыбы. Но я, конечно, побежал не на базар, а к Кремлю. Там, на Благовещенской площади, уже толпился народ. Солнце пробивалось сквозь тучи, и купола собора блестели, как золотые шапки. И вдруг я увидел красное. Сначала один флаг, потом второй, третий. Их несли рабочие с «Горячеводов» и с того завода, где папин брат работал. На одном флаге было написано крупно: «Земля и Воля!» На другом — «Да здравствует Учредительное собрание!» Я не знал, что это такое, но когда все кричали «Ура!», я тоже подпрыгивал и орал, потому что невозможно было не орать.
Самое страшное и удивительное случилось в полдень. Я пролез к самой трибуне — сколоченным доскам на бочках. Туда взобрался студент в пенсне, а за ним — наш сормовский токарь, дядя Михей, которого я знал с пеленок. У дяди Михея не было двух пальцев на левой руке — оторвало станком. Он взмахнул культей и закричал так, что у меня мурашки побежали: «Ребята! Кровь наших товарищей не прошла даром! Долой войну! Хлеба и мира!» Толпа взревела. Я смотрел на его лицо — оно было мокрым от слез, но глаза горели, как у святого на иконе. Мне казалось, что сейчас произойдет чудо.
Вдруг кто-то запел. Сначала тихо, потом все громче. Песня была незнакомая, не наша, нижегородская. Про то, что «отречемся от старого мира». Я подхватил, хотя не знал слов. Рядом со мной стояла пожилая женщина в черном платке, она плакала навзрыд и пела. Потом я узнал, что это «Марсельеза». Мы шли по главной улице, мимо гостиницы «Россия» и мимо дома губернатора. На крыльце губернаторского дома никого не было, только развевался красный флаг. Мне показалось, что даже лошади в пролетках смотрят на нас с удивлением.
К вечеру я вернулся домой усталый, голодный, но счастливый. Отец уже был дома, что было странно — обычно он приходил затемно. Он сидел за столом, не сняв промасленной фуфайки, и перебирал какие-то бумаги. Мать налила ему щей. Он посмотрел на меня и сказал: «Ну что, Андрей, видел? Теперь жизнь другая будет. Заводы — рабочим, земля — крестьянам. Вот, читай». Он сунул мне в руки газету. Она называлась «Нижегородский рабочий». Я прочитал по слогам: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Я спросил отца, что это значит. Он погладил меня по голове жесткой ладонью: «А то, сынок, что мы теперь не быдло, а люди. И чтобы это навсегда, нужно держаться друг за друга. Понял?»
Я не очень понял. Но запомнил. Когда я ложился спать, в окно было видно зарево — это горели костры на площади у Спасской церкви. Кто-то жёг портреты царя и бумаги из жандармского управления. Пахло гарью и весной. Где-то далеко играла гармошка. И мне казалось, что весь наш старый Нижний Новгород, с его острогами и монастырями, с его купеческими особняками и вонючими ночлежками, вдруг задышал по-новому, глубоко и свободно.
Этот день — 2 марта 1917 года (по старому стилю) — стал для меня днем, когда я впервые почувствовал себя не просто мальчишкой из бедной семьи, а частью чего-то огромного, как Волга в половодье. Мы вышли на улицу, мы заговорили, и нас никто не расстрелял. Нас было много. И это чувство силы, единой и грозной, осталось со мной на всю жизнь. Я тогда не знал, что впереди будут голод и гражданская война, что брат пойдет на брата. В тот день было только солнце, красные флаги и надежда.
А наутро на стене нашей школы кто-то мелом написал другой лозунг: «Вся власть Советам!» Я стоял, смотрел на эти буквы и чувствовал, что история не кончилась, она только начинается. И что каждый из нас — я, отец, дядя Михей, та женщина в черном платке — мы все пишем эту историю своими ногами, идущими по булыжной мостовой, и своими голосами, срывающимися на крик.