Сочинение Печорин: что я ценю и отвергаю в этом герое
Когда читаешь роман Лермонтова, кажется, что входишь в темную комнату, где воздух спертый, а в углу стоит зеркало, глядя в которое, видишь не свое лицо, а чью-то чужую, страдающую душу. Печорин — фигура сложная, как узор на замерзшем стекле. Я много раз думал о нем, спорил мысленно, злился, а иногда до странности понимал. В этом герое есть то, что я глубоко ценю, и то, что во мне вызывает резкое отторжение. Первое, за что я уважаю Печорина, — это его ум. Он не просто умен, он гениально проницателен. Он видит людей насквозь, предугадывает их поступки, как шахматист, который просчитывает партию на десять ходов вперед. Он с первой встречи понял Грушницкого, разгадал наивную игру княжны Мери, оценил простоту и дикость Бэлы. В мире, где многие живут по шаблону, Печорин сохраняет способность мыслить самостоятельно. Он не верит на слово, он проверяет, анализирует. В его дневнике столько горьких, но верных наблюдений о человеческой природе, о свете, о дружбе и любви, что иногда хочется выписать их в тетрадь. Эта острота ума, эта способность к самоанализу — редкий дар. Он честен с собой, а это, согласитесь, самое трудное. Он пишет: «Я взвешиваю свои собственные страсти и поступки с строгим любопытством, но без участия». В этой фразе — вся его сила и вся его трагедия. Я ценю в нем эту бескомпромиссную правдивость перед самим собой, этот холодный, но чистый свет разума. Второе, что меня привлекает, — это его глубина чувств, пусть даже эти чувства часто разрушительны. Он не поверхностный прожигатель жизни. За его маской скептика и эгоиста бьется сердце, способное на сильные страсти. Его любовь к Вере — не игра, не прихоть. Это настоящая, мучительная, почти болезненная привязанность, от которой он сам бежит, но не может забыть. Сцена, когда он загнал лошадь, пытаясь догнать Веру, — это не поза. Это живая боль. Он не просто "коллекционирует" женские сердца, как сувениры. Он страдает вместе с теми, кого делает несчастными. Он способен на сострадание, на раскаяние. В нем нет той плоской уверенности, которая свойственна обычным злодеям. Он раздираем противоречиями, и эта внутренняя борьба делает его фигурой трагической, почти шекспировской. Я ценю эту его сложность, эту неспособность быть простым и счастливым. Но есть в нем черты, которые я решительно отвергаю. И главная из них — его разрушительная скука. Это страшное слово — «скука». Она превращает его в демона-искусителя. Ему некуда приложить свои силы, свой ум, свою энергию. И он, как мальчишка, который от нечего делать разбирает заводную игрушку, начинает разбирать человеческие души. Он говорит: «Я чувствую в себе эту ненасытную жадность, поглощающую все, что встречается на пути». Он смотрит на страдания и радости других только как на средство поддержать собственные силы. Его эксперименты бесчеловечны. Он разбил сердце юной Мери не из злобы, а из любопытства: посмотреть, как она будет страдать. Он разрушил жизнь Грушницкого, правда, доведя свою жестокую игру до дуэли, до убийства. Я не могу принять эту холодную жестокость, которая рождается от безделья. Это какая-то высшая форма эгоизма — использовать людей как материал для литературного опыта. Самое страшное, что я отвергаю в Печорине, — это его неспособность нести ответственность. Он принимает свою судьбу как рок, он оправдывает свои поступки тем, что он «лишний человек», что его испортил свет. Но это часто выглядит как трусость. Он не борется со своей скукой, он ей потакает. Он бежит от любви, бежит от дружбы, бежит от самой жизни. Смерть Бэлы — прямое следствие его легкомыслия. Он мог её спасти, мог любить, но он просто «охладел» и отвернулся. А потом, после её гибели, он смеялся в глаза Максиму Максимычу, потому что ему было больно и стыдно. Эта dвойственность отталкивает. Он находит красивые слова для объяснения своей трагедии: «Во мне душа испорчена светом, воображение беспокойное, сердце ненасытное; мне все мало». Но за этими словами стоит нежелание остановиться и сказать себе: «Я несу зло. Я должен измениться». Он предпочитает быть героем своей драмы, чем просто человеком, который строит обычную жизнь. И вот я возвращаюсь к началу. Печорин для меня, как сложная шахматная задача. Я ценю в нем глубину ума, смелость самоанализа и силу страстей. Но я отвергаю его эгоизм, который губит все вокруг, и его безволие, которое превращает умного человека в пустое орудие скуки. Он не злодей и не положительный герой. Он — трагический портрет поколения, потерявшего цель и веру. Читая Лермонтова, я вижу предупреждение: талант, не согретый добротой и ответственностью, может стать проклятием. И может быть, именно поэтому мы до сих пор спорим о Печорине, пытаясь найти ответ на вопрос: как нам не стать такими, как он? В этом споре с самим собой я и нахожу главный урок этого горького и мудрого романа.