Развитие художественной культуры в 1930-е годы и во время войны: сходства и различия

Искусство, как зеркало, всегда отражает своё время. Когда я думаю о 1930-х годах и о годах Великой Отечественной войны, мне кажется, что это два совершенно разных зеркала. В одном мы видим яркий, немного наигранный, но солнечный день, а в другом — суровую, холодную ночь, полную огня и слёз. И хотя и тогда, и тогда художники, поэты и композиторы брали в руки кисть или перо, делали они это с разной целью и с разным чувством. Давайте попробуем разобраться, в чем же сходства и различия между культурой этих двух великих эпох.
Тридцатые годы — это время грандиозных строек, первых пятилеток и великой общей мечты. Время, когда страна, как огромный паровоз, мчалась в будущее. Художественная культура этого периода была пронизана пафосом созидания. Вспомните знаменитые плакаты: сильные, улыбающиеся рабочие и колхозницы, белоснежные самолеты в синем небе, довольные пионеры. Искусство было призвано вдохновлять, прославлять труд и показывать, как прекрасна жизнь при социализме. Это было время «социалистического реализма» — главного метода, который требовал изображать жизнь не такой, какая она есть, а такой, какой она должна стать. Песни того времени, например, «Марш веселых ребят» Исаака Дунаевского, звучали бодро, оптимистично, звали вперёд. Кинофильмы, такие как «Веселые ребята» или «Цирк», были наполнены музыкой, танцами и светом. Даже в самых трудных сценах чувствовалась вера в завтрашний день. Конечно, в этой картине не было места трагедиям, голоду или репрессиям. Культура 30-х годов была государственным заказом: воспитывать нового человека — сильного, преданного идее и счастливого. Это было искусство монументальное, парадное, в котором личное часто растворялось в общем.
Но вот грянула война. И всё волшебное, парадное зеркало разбилось вдребезги. Художественная культура военного времени — это крик души, это боль, это попытка выжить и защитить родной дом. Главное отличие от 30-х годов — это правда, которую уже невозможно было приукрасить. Искусство стало не просто красивой картинкой, а оружием. Оно должно было поднимать боевой дух и вселять веру в победу, но уже не за счет утопии, а за счет реальной силы духа. Вспомните плакат «Родина-мать зовет!». Там уже нет улыбающейся колхозницы. Там — суровая женщина, с глазами, полными гнева и скорби, и она не зовет на парад — она зовет на смертный бой. Главной песней войны стала «Священная война» Александрова. Её слова — это уже не «легко на сердце от песни веселой». Это суровый набат: «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой!».
Поразительно, как изменилась лирика. В 30-е пели о девушках, похожих на статуи, и о «широкой стране моей родной». А на войне заговорили о самом простом и сокровенном. Поэзия Константина Симонова («Жди меня») или стихи Ольги Берггольц в блокадном Ленинграде — это исповедь. Это разговор о любви, о верности, о смерти, о хлебе. Художники, такие как Александр Дейнека (картина «Оборона Севастополя»), рисовали не парады, а кровавые рукопашные схватки, где решается судьба мира. Музыка Шостаковича (Седьмая симфония, написанная в блокадном Ленинграде) — это симфония ужаса, мужества и нечеловеческой силы сопротивления. В ней нет победного ликования, есть трагический разговор с вечностью.
В чем же сходство? Как ни странно, оба периода объединяет одна главная черта: искусство было не просто развлечением, а служением. И в 30-е, и в 40-е художник не мог быть «в стороне». Он был голосом народа и инструментом государства. И там, и там была жесткая цензура и идеологический контроль, но во время войны этот контроль был менее заметен, так как искусство само, по велению сердца, говорило о том, что было важнее всего. В обоих периодах культура была массовой и доступной. Плакаты висели на каждом заборе, песни пела вся страна, кино смотрели в клубах и землянках. Искусство объединяло людей. В 30-е — для труда и парадов, в 40-е — для выживания и Победы.
Есть и еще одно, очень важное различие в настроении. В довоенной культуре мы часто видим «человека-винтика», который счастлив делать свою часть общей работы. Культура военного времени, при всем своем героизме, подарила нам «человека-личность». Уже не просто «строитель коммунизма», а «Василий Теркин» — свой парень, который шутит, боится, любит и побеждает именно потому, что он живой. Война очеловечила искусство, сняла с него лакированную оболочку, заставила заглянуть в глаза смерти и страданию. И это великое завоевание, которое, к сожалению, после войны было отчасти утеряно.
Подводя итог, можно сказать так. Художественная культура 1930-х годов была картиной, нарисованной яркими красками на холсте будущего, которого еще не было. А культура военных лет стала дневником, написанным кровью на обгоревшей бумаге настоящего. В 30-е искусство учило нас мечтать, в 40-е — побеждать. Но и в том, и в другом случае оно оставалось великим, потому что касалось самого главного — судьбы всей страны и каждого человека в отдельности. И сегодня, читая те стихи или слушая те песни, мы чувствуем не просто историю, мы чувствуем пульс того страшного и великого времени, которое выковало нашу Родину.