Сочинение В ауле после побега Жилина

В ауле было тихо. Солнце только что поднялось из-за гор, длинные тени от саклей легли на пыльную дорогу. Обычно в это время уже слышались голоса, мычала скотина, где-то плакал ребёнок, но сегодня утро было странным, каким-то пустым. Весть о том, что русский офицер Иван Жилин сбежал из ямы, облетела каждый дом. Он не просто сбежал — он ушёл ночью, хитро подкопав стену, пока все спали. И теперь аул замер в ожидании. Все знали, что старшина и старики уже собрались у мечети, решали, что делать. Плели, что татары поскакали в погоню, но в воздухе уже висело другое — чувство, что этот русский пленный оказался сильнее всех их обычаев и запоров.
Я, мальчишка из соседнего аула, стоял на краю улицы и смотрел, как женщины собираются кучками возле колодца. Они говорили шёпотом, хотя обычно татарские женщины звонко перекликались через заборы. Одна из них, мать того самого толстого татарина у которого жил офицер, крепко сжимала подол платья и то и дело поглядывала в сторону пустого сарая. Она боялась. Не татарских стариков, не своего сына, а непонятной силы этого беглеца. Ведь он не просто убежал, он оставил после себя пустоту. Его яма теперь казалась норой дикого зверя, который вырвался на волю. Казалось, даже воздух в ауле стал другим — более резким, более свободным. Ветер, который обычно приносил запах пыли и навоза, теперь пах горной прохладой и мятой, словно сам помогал беглецу.
Самым удивительным было то, что все по-разному переживали этот побег. Старики сидели мрачные, нахмуренные. Они чувствовали, что их власть над этим человеком лопнула, как гнилая верёвка. Я слышал, как один седобородый аксакал, которого все называли Хаджи, стучал палкой о землю и кричал, что позор ляжет на весь аул. «Мы не уберегли неверного, — шипел он, — мы не смогли удержать его в яме, а значит, мы слабее. Теперь русские станут ещё смелее. Они сюда придут!» И в его голосе слышался не столько гнев, сколько древний, животный страх. Он боялся не столько самого Жилина, сколько того, что за ним стоит — огромной, непобедимой русской силы, которая, как он чувствовал, уже дышит в спину. Побег одного офицера казался ему предвестием великой беды.
А мальчишки наши, мои сверстники, наоборот, были полны восторга. Мы собирались втихаря за камнями у речки и пересказывали друг-другу историю побега, обрастая небывалыми подробностями. «Он, говорят, на турка навалился, — шептал косоглазый Ахмет, — и зубами его за горло! А потом перепрыгнул через стену с трёх метров!». Мы восхищались его смелостью, его русской хитростью. Для нас, видевших его в оковах, этот человек вдруг стал героем из сказки. Он не был для нас врагом, он был тем, кто осмелился. Он ушёл от нашего жестокого старика, который требовал выкуп, он обманул всех охранников. И когда мы играли в войну (прячась от взрослых), я всегда хотел быть Жилиным — сильным, ловким, неуловимым. Он стал для нас лесным духом свободы.
Но сильнее всего изменилась, наверное, его подруга — дочка того самого татарина. Девочка Дина. Она, казалось, вся выцвела после его ухода. Помните, как она раньше приносила ему еду, молоко, лепёшки? Когда его посадили в яму, каждый раз бегала к нему тайком. А теперь она ходила по двору, как тень. Я видел её на закате. Она сидела на плоской крыше, обхватив колени руками, и смотрела в сторону леса — туда, куда он убежал. Она не плакала, нет. Она просто сидела. Она смотрела так, будто увидела что-то, чего никто не видел. Я думаю, она гордилась им. Она понимала, что совершила страшный грех перед отцом — помогала беглецу, но в глазах у неё не было страха. Только тихая, гордая грусть. Она перестала играть с другими девочками, перестала смеяться. В тот вечер я слышал, как её мать ругала её за то, что она не следит за курами. Но Дина даже не обернулась. Она смотрела на горы, и казалось, что её душа уже улетела туда, вместе с тем необычным русским человеком.
Ближе к ночи в аул вернулись всадники. Они прискакали уставшие, кони их были взмылены, лица злые. Погоня была пустой. Жилин ушёл. И тогда в ауле наступила странная, тяжёлая тишина. Это была не тишина покоя, а тишина поражения. Где-то в дальней сакле заплакала женщина. Все понимали, что жизнь больше не будет прежней. Этот побег стал как трещина в стене. Сначала маленькая, но она будет расти. Я стоял у своей калитки, вдыхая холодный горный воздух, и думал: «Вот он, русский. Даже в плену он не сдаётся, даже в яме он остаётся хозяином своей судьбы». Я смотрел на звёзды, которые уже зажглись над аулом, и мне казалось, что одна из них сегодня горит особенно ярко — прямо над тем лесом, куда он убежал. Аул остался без пленника. Но не было радости. Было странное чувство, будто вместе с ним отсюда ушла какая-то важная частица жизни. И теперь в этой тишине каждый, от глубокого старика до маленькой девочки, остался наедине с этой тишиной и со своей совестью. Только ветер шумел в листьях кукурузы, напоминая, что мир гораздо больше, чем эти глиняные стены и эти суровые обычаи.