Сочинение Безумие Гамлета: мнимое или реальное

В холодном, сыром Эльсиноре, где даже воздух, кажется, пропитан предательством, мы впервые встречаем Гамлета не как безумца, а как человека, раздавленного горем. Он в черном, «облачный» принц, чья душа разорвана смертью отца и поспешным замужеством матери. Он циничен, остер на язык, но его рассудок ясен, как лед. «Я слишком «все» — нет, я не «все», я Гамлет», — говорит он, и в этой игре слов слышна не болезнь, а оскорбленная гордость мыслителя. Его безумие рождается не из помутнения ума, а из страшного выбора: знать правду и жить с ней или сойти с ума, чтобы не видеть этой правды. И когда Призрак открывает ему тайну убийства, Гамлет принимает решение — не мстить сразу, а притвориться. «Я, может быть, безумным только притворяюсь», — шепчет он друзьям. Но эта игра, этот маскарад, оказывается опаснее, чем он предполагал, ведь маска может прирасти к лицу.
Первое время его «безумие» — это идеально выверенная тактика. Это щит и меч одновременно. Гамлет надевает маску безумца, чтобы никто не догадался о его истинных целях. Он дурачит Полония, этого напыщенного индюка, разыгрывая с ним сцены с облаками, которые то похожи на верблюда, то на хорька. Он мучает Офелию, грубо отвергая ее, чтобы защитить от грядущей бури — ведь если его сочтут безумцем из-за несчастной любви, то Клавдий успокоится. «Ступай в монастырь», — жестоко бросает он ей, и в этой жестокости — отчаянная попытка спасти ее от своей же судьбы. Его безумие в этот момент — это линза, через которую он видит всю гниль датского королевства, не будучи обязанным соблюдать этикет. Он говорит правду, облекая ее в шутовские одежды, и никто ему не верит, потому что кто же слушает сумасшедшего? Но за этой ширмой работает гениальный ум: он ставит «Мышеловку», пьесу в пьесе, чтобы поймать короля на крючок совести. Только человек с ясным, холодным умом мог спланировать такую психологическую ловушку. Клавдий, прерывая спектакль, доказывает свою вину, и Гамлет торжествует — его безумие сослужило ему службу.
Однако Шекспир слишком глубок, чтобы ограничиться простой схемой «умный принц притворяется дураком». Чем дальше, тем тоньше становится грань. Игра начинает захватывать его самого. В знаменитом монологе «Быть или не быть» перед нами не сумасшедший, а человек на грани нервного срыва. Его мозг перегрет от размышлений, его душа изранена нерешительностью. Это ли настоящий хаос безумия? Нет, это хаос слишком острого сознания. Он видит все варианты действий, все последствия, все философские подтексты — и от этого перенапряжения у него дрожат руки. Настоящее безумие, прорывающееся наружу, — это его сцена с матерью в спальне. Он кричит на Гертруду, его речь переходит в бред, он видит Призрака, которого не видит она. «Не смотри на меня, чтоб я не сжалился!» — этот крик вырывается из самой глубины его существа. В этот момент он, возможно, на секунду приближается к той грани, за которой начинается подлинное помешательство — когда боль мира становится невыносимой. Но он держится, цепляясь за свою миссию, как за якорь.
Самый спорный момент для тех, кто считает его безумие абсолютно реальным, — это случай с Полонием. Гамлет, думая, что за ковром прячется король, пронзает ткань шпагой и убивает старого советника. Безумец, действующий в порыве слепой ярости? Или расчетливый стратег, который ошибся в мишени? Его последующая фраза: «Я уложил его в постель к его творцу» — звучит жутко и цинично. Он не раскаивается, он называет Полония «увы, дураком». Такое хладнокровие после убийства не похоже на горячечный бред. Но когда его отправляют в Англию, его письма и остроты, которыми он обменивается с могильщиками, снова полны парадоксальной ясности. Череп Йорика в его руках — это не галлюцинация, а философский трактат о бренности бытия. «Увы, бедный Йорик!» — в этой печальной шутке столько боли, сколько может вместить только неповрежденный разум, оплакивающий жизнь.
В финале трагедии Гамлет возвращается из Англии преображенным. Он пережил морское приключение, смерть Розенкранца и Гильденстерна (которую он организовал сам), увидел могилу Офелии. Его часто называют безумцем в последнем акте, но это не так. Он пришел к просветлению. «Будь готов — вот все», — говорит он Горацио. Из нервного, рефлексирующего юноши он превращается в человека, принявшего свою судьбу. В сцене дуэли он уже не играет, не притворяется. Он спокоен, трагически спокоен. Его безумие, если оно и было, исчезло, оставив после себя горькую мудрость. Он убивает Клавдия не в порыве истерики, а как палач, исполняющий приговор судьбе. Гамлет умирает, смывая грязь с датского королевства, и его последняя просьба к Горацио — рассказать миру его историю — это крик ясного, страдающего, но не сломленного сознания.
Так мнимое или реальное его безумие? Для меня ответ лежит где-то посередине. Гамлет не был сумасшедшим в клиническом смысле. Его разум работал слишком остро, почти болезненно. Но он притворялся безумцем настолько талантливо, что временами сам начинал верить в свою игру. Он носил маску так долго, что она стала его вторым лицом. Безумие Гамлета — это трагическая необходимость, костюм шута, который позволяет говорить правду королям. Это убежище от боли, которую причиняет реальность. Реальным было не безумие, а его одиночество. Он был одинок среди лживого двора, и безумие стало его единственным языком, на котором он мог выкрикнуть миру свою правду. Поэтому я считаю, что гениальность Шекспира в том, что он не дал нам однозначного ответа. Мы мучаемся этим вопросом уже четыреста лет, и каждый решает его для себя сам.