Сочинение Интервью с Григорием Александровичем Печориным

Вот сочинение, написанное от лица школьника, в жанре художественного интервью.

Я сидел на веранде старой гостиницы в Кисловодске. Странное дело, но я будто бы провалился в прошлое — прямо в ту самую эпоху, когда здесь блистал Григорий Александрович Печорин. Солнце клонилось к закату, бросая длинные тени от гор, и вдруг я увидел его. Он сидел за соседним столиком, задумчиво крутил в руках стакан с водой и смотрел куда-то вдаль, на облака, цепляющиеся за вершины Машука. Высокий, стройный, с бледным лицом и тонкими губами. Глаза его, когда он мельком взглянул на меня, не смеялись, а, казалось, просвечивали насквозь, пронизывали холодом, как иглой.
Я ужасно волновался, но всё же решился подойти. Представился учеником гимназии, который мечтает написать о нём сочинение. К моему удивлению, он не прогнал меня, а лишь слегка приподнял бровь и, подумав, кивнул на соседний стул.
— Вы, говорят, ищете сильных ощущений? — спросил я, робея, вспомнив его историю с контрабандистами в Тамани.
Печорин усмехнулся, но усмешка эта была горькой. Он медленно отхлебнул воды и ответил голосом тихим, но звонким, как натянутая струна:
— Ищу? Нет, мой юный друг, я уже всё перепробовал. Это как в детстве читать книгу с картинками: сначала листаешь жадно, а потом понимаешь, что конец скучен и предсказуем. Когда я бросился за девушкой-ундиной в лодку, я думал, что меня манит тайна. А оказалось — просто игра в разбойников. Я люблю врагов, но не настоящих, а тех, кого можно победить. А скука... она как тень, идёт за мной по пятам. Скажите, вам бывает скучно?
— Бывает, — честно признался я. — Но чтобы так, как вы везде и всюду?
— Это болезнь, — отрезал он. — Ум, не занятый высокой целью, начинает пожирать сам себя. Я анализирую каждую секунду, и от этого жизнь теряет краски. Взгляните на эту гору: она прекрасна, пока вы просто смотрите. Но если начать разбирать её на камни и песок, очарование исчезнет. Так и я. Я разобрал собственное сердце и нашёл там лишь пустоту.
Я вспомнил Бэлу, несчастную черкешенку. Как он мог так поступить? Вопрос вырвался сам собой.
— Как вы можете быть жестоким? Ведь вы же чувствуете, что делаете другим больно?
Печорин нахмурился. Он долго молчал, гладя пальцем трещину на старом столике.
— Жестокость — это другое имя для слабости. Я не хотел зла Бэле; я хотел любви, надеясь, что она исцелит мою душу. Но я ошибся. Любовь дикарки ничем не лучше любви знатной барышни. Я, как Икар, полетел к солнцу, но растопил воск. Её страсть была искренней, а моя — любопытством. Я ворвался в её жизнь, как вихрь, и разрушил всё. И Максим Максимыч... старый служака. Я причинил ему боль просто потому, что не захотел лишних воспоминаний. Мы не властны над своими порывами, пока не воспитаем в себе волю. А моя воля направлена лишь на разрушение. Я чувствую боль, когда вспоминаю её мёртвое тело, но что я могу изменить? Ничего. Прошлое уже написано.
— Но Вера? — осмелился я спросить. — Она ведь была единственной, кто вас понял?
При упоминании имени Веры в его глазах мелькнула искра, но сразу погасла. Он сжал стакан так, что побелели костяшки.
— Вера... это моя вечная рана. Я любил её? Нет. Я любил свою власть над ней. Мне нужно было, чтобы она страдала и ждала, — это питало мою гордость. Когда в Пятигорске я узнал, что она уехала, и погнал лошадь, я думал, что догоняю счастье. Но я догонял лишь призрак. Я загнал лошадь насмерть, и понял, что плачу не о ней, а о себе. О том, что я не способен на настоящее чувство. Мой эгоизм — это крепость, в которой я запер себя сам. И ключ выбросил.
Я спросил его про дневник. Зачем он пишет, если всё так безнадёжно?
— Дневник — это зеркало, — ответил он, оживляясь впервые за весь разговор. — Я пишу не для читателей, а для своего судьи. Я признаюсь себе в самых низких помыслах. Я презираю людей за мелочность, но сам ещё мельче. Я размышляю о судьбе и роке, но верю только в случай. Помните, я рисковал жизнью в доме пьяного казака? Я хотел проверить фатализм — есть ли предопределение? Я пошёл под пулю и остался жив. Но что это доказывает? Только то, что я безрассуден. Я, как лунатик на краю пропасти, меня манит бездна.
Он замолчал. Солнце почти село, и в сумерках его лицо казалось высеченным из мрамора — прекрасное и мёртвое. Я понял, что Печорин — это не злодей. Это человек, который задохнулся в пустоте своего времени. У него было всё: ум, красота, сила, смелость. Но не было применения.
— Что бы вы посоветовали мне? — спросил я, чувствуя, что разговор заканчивается.
Печорин встал, застегнул сюртук и посмотрел на меня сверху вниз. Глаза его вдруг стали мягче.
— Совет? Бойтесь скуки, мой друг. Ищите цель не в женщинах и не в приключениях, а в чём-то большем. Иначе вы станете таким же, как я — лишним человеком, который мечется по свету, как парус в бурю, не зная, где пристать. И помните: в мире нет ничего дороже спокойной совести. У меня её нет. Продал за горсть бесполезного опыта.
Он повернулся и медленно пошёл по дорожке, растворяясь в синеве вечера. Я остался сидеть, глядя в пустой стакан на столе. А через секунду гостиница исчезла. Вместо неё была моя комната, на столе учебник литературы, а на тетрадке недописанное сочинение.
Я думаю, я впервые понял «Героя нашего времени». Печорин не герой в обычном смысле — он герой своей трагедии. И мне кажется, ему было бесконечно больно жить. Мне стало жаль его. Потому что самое страшное в жизни — это не смерть, а потеря себя при живом уме.