Сочинение Быт москвича в XVI веке

Если закрыть глаза и попробовать представить Москву шестнадцатого столетия, то первым делом в памяти всплывает не каменный Кремль, как на картинах Васнецова, а запах. Это сложный, густой запах дерева, нагретого солнцем, смешанный с дымом тысяч печей, конским потом и терпким духом свежеструганых досок. Москва тогда была огромной, но в то же время почти деревенской — огромной деревней, обнесенной стенами.
Каждый день москвича начинался с молитвы. Неважно, был ты боярином в парчовой шубе или простым сапожником на посаде. Первым делом, едва продрав глаза на жесткой скамье или на мягкой перине, крестились на образ в красном углу. Потом — умывание. Вода была холодной, ее доставали из колодца или носили с Москвы-реки. Мыло было простое, щелок, от которого кожа становилась шершавой, зато чистой.
Жилище москвича — это изба или хоромы, смотря по достатку. Простой человек жил в срубной избе с маленькими волоковыми окнами, затянутыми бычьим пузырем. Света от них было мало, поэтому лучину жгли нещадно. В избе главным было место у печи — матушки-кормилицы. Печь топилась по-черному, то есть дым выходил не в трубу, а прямо в избу, впитываясь в стены. От этого всё в доме — лавки, стол, полати — было покрыто тонким слоем копоти. Странно, но к этому привыкали быстро, и запах дыма считался уютным, домашним.
В такой избе было тесно. В углу стоял огромный сундук, окованный железом — в нем хранили самое ценное: белье, деньги, грамоты. На лавках вдоль стен спали дети и работники. Мебель была грубой, топорной работы. Зато всё было прочным, сделанным на века из толстого дуба или сосны.
Одежда москвича была многослойной и мудреной. Даже летом мужчина надевал длинную холщовую рубаху-косоворотку, порты, а поверх — зипун или кафтан. Женщины носили сарафаны, расшитые узорами, а поверх них обязательно душегрею. Замужние женщины прятали волосы под кику или повойник — простоволосой появиться на людях было позором. Обувь была либо лапти из лыка для бедных, либо сапоги из мягкой кожи — ичиги — для богатых. Сапоги ценились невероятно: их могли носить по несколько лет, перешивая подошву.
Еда — отдельная песня. Стол москвича был простым, но сытным. В пост ели каши — гречневую, овсяную, полбяную, заправленные конопляным маслом, ели репу пареную, щи из квашеной капусты, горох. Мясо было редкостью, особенно для простого народа. Но праздничный стол знатного человека ломился от яств: лебеди, жареные на вертеле, зайцы в сметане, стерлядь из Волги, кулебяки с вязигой. Из напитков пили квас, меды, а кто побогаче — фряжские вина из далеких земель.
Но самым тяжелым в быту москвича была его уязвимость. Пожары случались каждую неделю. Деревянный город выгорал дотла за несколько часов. После пожара люди теряли всё — дом, скотину, запас зерна. И тогда начиналась новая жизнь: собирали по миру, рубили новый сруб, обживали печь заново. Москвич шестнадцатого века был человеком выносливым. Он умел терпеть, умел ждать и умел радоваться малому.
Особенной радостью были праздники. В Рождество славили Христа, ходили по домам с вертепом и звездой. На Масленицу пекли блины — бесконечные, стопками, поливая их коровьим маслом. Молодежь каталась с ледяных гор на санках, водила хороводы. Даже в будни, вечером, после тяжелого дня, люди выходили на улицу, садились на завалинки, пели песни под гудок и домру. Девушки гадали на суженого, парни мерились силой.
В городе было шумно. Кремль был не просто музеем, а живым организмом. Там заседали приказы, там грохотали пушки на стенах, туда везли дань из Сибири и Астрахани. На Красной площади, которую тогда называли Торгом, стоял такой гомон, что звон колоколов Ивана Великого казался тихим. Голоса торговок, блеяние овец, скрип телег — всё сливалось в единый гул.
Жизнь москвича была неразрывно связана с церковью. Колокола звонили каждое утро, в полдень и вечером. По этим звонам люди сверяли время, работали, отдыхали, молились. Церковь была центром не только духовной, но и общественной жизни. После службы бабы судачили на паперти, мужики обсуждали новости — кто-то слышал, что хан набег замышляет, а кто-то — что государь поход на Казань готовит.
Заканчивался день москвича, как и начинался — тихой молитвой. Люди ложились рано, с закатом, чтобы встать до рассвета. В темной избе затихали звуки. Слышно было только, как поскрипывает сверчок за печкой да потрескивает лучина в светце. Москвич засыпал, чувствуя себя защищенным стенами своего дома, надежными запорами на дверях и верой в то, что завтра будет новый день, похожий на сегодняшний. И эту простую, трудовую, полную лишений и радости жизнь он любил и не променял бы ни на какие заморские чудеса.