Письмо для Настасьи Петровны Коробочки по поэме Н. В. Гоголя «Мертвые души»

Пишет вам один человек, которого вы, может быть, и не вспомните, но он долго думал о вас после того, как покинул ваше тихое поместье. Сижу я сейчас при свече, за окном шумит осенний дождь, а в голове всё вертятся картинки вашего дома, вашего разговора с Павлом Ивановичем Чичиковым, и так мне грустно становится, что решил я вам письмо написать. Не судите строго, пишу как думается.
С первого взгляда показалось мне, что вы — человек-хозяйка, душа дома. Всё у вас крепко, добротно, каждая вещь на своем месте: сундучки, комоды, мешочки с запасами. И птицы ваши, и поросята, и огороды — всё ладное, сытное. Не то что у других помещиков, где всё в запустении да в пыли. Вы, как та старенькая, но еще крепкая яблоня в саду, которая каждый год плоды дает, стоит себе, никуда не торопится. И, казалось бы, живи да радуйся. Ан нет. Что-то гнетет, что-то в душе у вас, Настасья Петровна, живет такое, что и словами не выскажешь. И вот это «что-то» и есть главная беда, о которой хочется поговорить.
Когда Чичиков начал вам про души-то говорить, про мертвых, вы сразу и не поняли, а потом ухватились за эту мысль как за подушку, которой боитесь лишиться. Вы ведь даже не испугались по-настоящему, не ужаснулись тому, что торг идет о том, что давно земле предано. Вы стали цену набивать! Не от жадности, нет, я так думаю. От какой-то древней, глубокой привычки. Как ворона, которая любой блестящий предмет в гнездо тащит: а вдруг пригодится? Вот и вы: «Мертвые души», вещь непонятная, но раз покупают — значит, цену имеет. И стали вы гадать: не продешевила ли? Потом и мед захотели в придачу, и пеньку, и перья птичьи. Словно не душу человеческую (пусть и мертвую, а всё ж имя было, крестьянин был) продавали, а мешок с крупой на базаре.
И это самое печальное. Вы так привыкли всё вокруг считать: сколько кур снеслось, сколько пудов меду собрано, сколько холста наткано, — что перестали замечать, что есть вещи, которые не меряются на аршины и не весятся на безмены. Душа человека — она ведь не товар. А у вас вся жизнь превратилась в один большой сундук, где деньги лежат, вперемешку с пуговицами да старыми платьями. Вы и людей-то оцениваете по тому, что у них есть, что они могут вам предложить. Чичиков для вас — сначала покупатель, а уж потом человек. Вы даже не заметили, какой он странный, какие у него глаза, о чем он думает. Вам важно было одно: не прогадать.
Помните, как вы его переспрашивали? «Да кто ж их купит?», «А на что они вам?», «А может, они в хозяйстве-то сгодятся?» — это же не вопросы разума, это страх неизвестности. Всё, что не укладывается в вашу коробочку (простите на слове, но имя ваше само просится), вызывает у вас панику. Мир большой, сложный, там есть и Чичиковы, и Ноздревы, и баловство всякое, а вы хотите его засунуть в шкатулку с двойным дном, разложить по полочкам: это добро, это не добро, а это так, пыль. Но жизнь так не работает. Она шире, она страшнее и прекраснее, чем ваши счеты и мешочки.
Вот я и думаю: неужели вам не хочется хоть раз выглянуть из своего окна не на курятник, а на небо? Неужели вы не слышите, как по весне соловьи поют, не ради того, что они червяков клюют, а просто так, для красоты? Вот вы поставили перед Чичиковым угощение: грибки, пирожки, наливочки. Всё от чистого сердца, по-деревенски, щедро. И это ведь тоже часть вас — добрая, хлебосольная. Но она прячется за вечным страхом «как бы чего не вышло». Вы боитесь продешевить в жизни, боясь остаться без куска хлеба, и этим убиваете в себе живое. А ведь душа, Настасья Петровна, не хлебом единым жива.
Я не осуждаю вас. Мне вас искренне жаль. Вы, как и все мы, запутались в этом мире, где деньги стали мерой всего, а настоящие чувства — роскошью. Вы заперли себя в усадьбе, как в клетке, отгородившись от всего нового и страшного. И остались один на один со своими сундуками. Никто к вам не ездит, кроме таких вот проходимцев, как Чичиков. Потому что не о чем с вами говорить: разговор всё о ценах да о хозяйстве. А нужно ли вам это счастье, когда в душе пустота, которую ни медом, ни деньгами не заполнить?
Но верится мне, что не всё потеряно. Что где-то там, под корой хозяйственной расчетливости, еще теплится огонек. Ведь вы так старательно записывали всех умерших крестьян, помнили их имена, их занятия. Не просто цифры вы видели, а людей: каретника Михея, плотника Степана... Значит, есть в вас память о живых душах, о тех, кто когда-то жил рядом. Может, если бы вы почаще вспоминали их не как убыток, а как людей, с их радостями и бедами, вам бы стало легче? Может, мир бы перестал быть таким пугающим?
Простите, что так длинно. Но, сидя в своем углу, я понял одну простую вещь: самая большая беда — не в том, чтобы оказаться без денег, а в том, чтобы закопать свою душу под грузом ненужных вещей и страхов. Вы, Настасья Петровна, так и ходите по жизни, как по своему темному коридору, где все свечи зажжены для дела, а не для света. Хочется пожелать вам однажды остановиться, открыть окно и впустить в дом не только запах пирогов, но и свежий ветер, на котором можно услышать, как поет чужая, далекая, но от этого не менее живая душа.
Будьте здоровы и храни вас Бог. А тех мертвых душ, за которые вы так переживали, давно уж и на том свете упокоили. Не стоит о них тревожиться — о живых тревожиться надо, и о своей собственной, чтобы она не превратилась в старый, пыльный сундук.