Сочинение На почве крепостничества строились типы крепостников

Крепостное право было не просто законом, записанным в толстых книгах. Оно было той самой тяжелой, черной почвой, на которой прорастали, словно странные и часто страшные цветы, человеческие характеры. Помещики, эти баре и барыни, вырастали из этой почвы не случайно. Сама власть над душами, власть, не ограниченная ничем, кроме прихоти, лепила из них самые разные, но всегда уродливые типы. Глядя на них, начинаешь понимать, как страшно, когда человеку дано право решать судьбу другого, не встречая отпора. Вся русская литература, от Гоголя до Салтыкова-Щедрина, кричит нам об этом, показывая галерею этих портретов.
Первым, самым ярким и, пожалуй, самым страшным типом, является крепостник-собиратель, или, как его назвал Гоголь, Плюшкин. На первый взгляд, он кажется просто скупым стариком. Но за этой скупостью стоит глубокая трагедия души, раздавленной бессмысленной властью. Плюшкин не просто не дает воли крестьянам, он отнимает у них последнее, но и сам лишает себя всего человеческого. Его имение приходит в запустение, хлеб гниет в амбарах, а сам он ходит в обносках. Это тип человека, у которого власть над вещами и людьми переросла в манию. Ему не нужны деньги как таковые, ему нужен сам процесс накопления, процесс обладания. В его образе крепостничество достигает своей высшей, чудовищной точки распада. Человек перестает быть хозяином, он становится рабом своей же власти, и все, что его окружает, превращается в прах. Это не просто жадность, это духовная смерть.
Другой, не менее распространенный тип — это крепостник-самодур. Ярчайшим его представителем является помещица Простакова из бессмертной комедии Фонвизина. Ее власть — это не тихое гниение, как у Плюшкина, а дикая, ничем не сдерживаемая стихия. Она кричит на своих слуг, дерется, унижает их, считая не людьми, а скотом. Вся ее жизнь — это удовлетворение собственных прихотей и ничем не прикрытое хамство. Интересно, что свою любовь к сыну Митрофанушке Простакова тоже строит на этой же почве крепостничества. Она балует его, потому что он — будущий владелец душ, маленький тиран. Она не учит его добру, она учит его только одному: ты — барин, а все остальные — черви. Такие самодуры, как Простакова, страшны своей непосредственной, животной грубостью. Они не хитрят, не притворяются, они открыто демонстрируют свою власть, и от этого становится еще страшнее. Их убожество не скрыто за фасадом, оно выплескивается наружу вместе с площадной бранью и рукоприкладством.
Существует и третий тип, более тонкий и оттого еще более отвратительный. Это крепостник-либерал, или, как его изобразил Тургенев, помещик, который на словах отрицает крепостное право, но на деле живет за его счет. Вспомним хотя бы героя «Отцов и детей» Павла Петровича Кирсанова. Он носит английский костюм, читает умные книжки, говорит о прогрессе и человеческом достоинстве. Но при этом он — аристократ, который с презрением смотрит на мужика и не представляет своей жизни без того, чтобы кто-то готовил ему обед и чистил сапоги. Такие люди создавали иллюзию просвещенности. Они могли жалеть крестьян, говорить о том, как трудно им живется, но никогда не отпустят их на волю. Для них крестьяне были воздухом, которым они дышат, и даже самая умная голова не могла придумать, как дышать по-другому. Этот тип особенно опасен, потому что он маскирует зло под благопристойность. Он разъедает общество изнутри, делая его лицемерным.
Наконец, нельзя не вспомнить тип крепостника-мечтателя. Это тот самый герой Гоголя Манилов. Он не жесток, не жаден, даже добр на словах. Но его доброта — это сладкая патока, под которой скрывается то же самое безразличие. Манилов живет в мире своих прожектов, строит мосты через пруды и беседки, но при этом не замечает, что его крестьяне пьянствуют и разоряются. Он не дает нагоняев, не мучает их физически, но его власть — это власть полного игнорирования. Он не видит в них живых людей, для них они — лишь часть его уютной, сладкой до тошноты помещичьей идиллии. Этот тип страшен своей пассивностью. Он не строит, как Плюшкин, не разрушает, как Простакова, а просто спит. Но сон этот губителен для других, ведь жизнь требует действий, а не снов.
Все эти типы — от жестокого самодура до слащавого мечтателя — родились на одной и той же почве. Крепостничество не просто давало власть, оно калечило души. Оно превращало человека в животное, которое может делать все, что захочет. И вот здесь таится самый страшный парадокс: владея душами других, барин терял свою собственную душу. Он переставал быть человеком, превращаясь в гротескную маску. Мы видим, что эти типы — не просто исторические персонажи из далекого прошлого. Они — предупреждение. Предупреждение о том, что любая неограниченная власть над другим человеком развращает, искажает и уничтожает того, кто ею обладает. Поэтому, читая о Плюшкине, Манилове или Простаковой, мы должны помнить: крепостное право было страшно не только для крестьян, но и для самих помещиков. Оно ломало судьбы, казалось бы, сильных мира сего, показывая, что настоящая сила — не в богатстве и власти, а в уважении к человеческому достоинству. И пока это понимание живет, у нас есть шанс не повторить их страшных ошибок.