Сочинение Хлестаков и Ноздрев в поэме «Мертвые души»

Читая бессмертную поэму Николая Васильевича Гоголя «Мертвые души», мы погружаемся в мир, где всё дышит фальшью и застоем. Перед нами проходит целая галерея помещиков, каждый из которых представляет собой какой-то особый, уродливый тип человеческой души. Но среди этих ярких, почти карикатурных образов особняком стоят два персонажа, которые, кажется, выпадают из общего ряда, но на самом деле являются его закономерным продолжением. Я говорю о Ноздреве и о герое, который при всей своей формальной непринадлежности к помещичьему сословию, является их близнецом по духу — об Иване Александровиче Хлестакове из «Ревизора». Их часто сравнивают, и это сравнение открывает нам страшную правду о том, что такое настоящая «мертвая душа».
На первый взгляд Хлестаков и Ноздрев — совершенно разные люди. Ноздрев — это ураган, стихия, вечный двигатель хаоса. Он шумный, буйный, безудержный в своей лжи и хвастовстве. Ему скучно просто жить, ему нужно всё время что-то «наколбасить»: обмануть в карты, рассказать невероятную историю про тридцать тысяч верст в какую-то секунду, или, того хуже, привязать к коню какого-нибудь дурака-гостя. Его энергия бьет ключом, но эта энергия разрушительна и бессмысленна. Он лжет не ради выгоды, как Чичиков, а ради самого процесса, ради азарта. Это ложь как форма существования. Посмотрите, как он описывает свои владения: пруд такой огромный, что рыба в нем сама лезет на берег, а мельница, конечно, не работает, потому что «майор понадобился». Это же чистейшее хлестаковское вранье, только более грубое, наглаженное и агрессивное.
А Хлестаков? Он — пустейший человек. Его боятся принять за «значительное лицо», но он сам не знает, кто он такой. Единственная его страсть — произвести впечатление. Причем не обязательно на начальника, а на любого, кто попался ему на глаза. Если Ноздрев врывается в чужое пространство с боем и скандалом, то Хлестаков проникает в него, как призрак, как звук. Он не создает круговерть, он просто плывет по течению, вращаясь в водовороте чужого страха и своего собственного воображения. Его ложь в сцене с чиновниками — это гимн пустоте. Он то главнокомандующий, то Пушкин с ним на короткой ноге, то автор «Фрегата „Надежды“». Он забывает, кто он, в упоении собственного вранья, так же, как Ноздрев забывает границы приличия. Ноздрев лжет, чтобы все вокруг него завертелось. Хлестаков лжет, чтобы хоть на минуту стать тем, кем он никогда не был.
Но вот в чем парадокс. Если мы отбросим динамику и внешнюю манеру поведения, мы увидим удивительное сходство. И Ноздрев, и Хлестаков — это люди-фантомы. У них нет внутреннего содержания. Нет прошлого (кроме сомнительных похождений и проигрышей), нет настоящего (кроме сиюминутной прихоти), нет будущего. Они живут в абсолютном «сейчас», которое для них — всего лишь сцена. Ноздрев — это герой балагана, Хлестаков — герой маскарада. Оба они абсолютно не интересуются реальностью. Для Ноздрева «Мертвые души» — это повод для игры: он готов их продать, проиграть, подарить в нагрузку к шарманке или к собаке «настоящей мордастой». Он не понимает, что такое товар и сделка, для него это азарт. Хлестаков берет взятки и «взаймы» с той же легкостью, с какой берет чужую жизнь. Ему всё равно, что именно ему дают — деньги, тарелку супа или собачку. Главное — это жест, этот миг, когда он, ничтожный, возвышается над дающим.
И вот тут нас настигает самая горькая мысль Гоголя. Хлестаков и Ноздрев — это не исключение из правил. Ноздрев — среди помещиков, Хлестаков — среди чиновников. Они — цветок того же болота. В них нет даже той корысти, которая есть у Собакевича, или той мечтательности, которая «высоким штилем» прикрыта у Манилова. Они обнажают самую суть «мертвой души» — отсутствие человеческого содержания, подмену жизни мельтешением. Ноздревская энергия — это судороги пустоты. Хлестаковская легкость — это гниль, присыпанная пудрой и мишурой. Они смешны, но за этим смехом Гоголя стоит слеза. Потому что если в человеке нет никакого стержня, если его «я» — это только желание прихвастнуть и «наделать шуму», то он мертвее любого Чичикова, который хоть знает, что ему нужно. Хлестаков и Ноздрев — это финальная стадия распада души, когда она превращается в чистую потенцию, в готовность стать кем угодно, лишь бы быть замеченным. Они — кривое зеркало, в котором с ужасом узнаёт себя каждый, кто теряет свою душу среди бесконечной российской скуки и пустоты. И, быть может, поэтому гоголевская проза, полная такого яркого, сочного юмора, оставляет после себя такое щемящее чувство безнадежности. Ведь если душа превратилась в фейерверк слов Ноздрева или в мечту Хлестакова, то что же тогда остается? Только бричка, летящая Бог весть куда, и крик, застывший в русском воздухе.