Эссе: Как бы я поступил на месте Лопахина

Я часто думаю о Лопахине. Когда мы читали «Вишневый сад» в классе, многие ребята сказали, что он жадный и бездушный, раз вырубил сад. Учительница спросила нас: «А как бы вы поступили на его месте?» И я задумался. Действительно, как? Я закрываю глаза и пытаюсь представить, что я — это Ермолай Алексеевич Лопахин. Сын крепостного, который в детстве бегал босиком и чью морду бил за уши пьяный отец. А теперь — богатый купец, который может купить все поместье, где его предки были рабами. Каково это?
Первое, что я чувствую, когда думаю о его поступке, — это огромную, с трудом сдерживаемую боль. Не только радость от покупки. Лопахин купил не просто землю. Он купил свою свободу. Он купил прошлое. Он вошел в ту самую комнату, где когда-то его не пускали дальше порога, и сказал: «Я здесь хозяин». Мне кажется, я бы тоже этого хотел. Я бы хотел доказать всем Раневским, всем Гаевым, всему миру, что я чего-то стою. Что я не просто «мужик» с топором, а человек, способный заработать деньги и принять решение. Это желание — перевернуть старый мир, сломать старые таблички «вход запрещен» — было бы во мне очень сильным.
Но здесь начинается самое трудное. Все говорят: «Лопахин, спаси сад!» А что значит «спасти»? Раневская плачет, вспоминает детство, видит в саду свою умершую мать. Для нее сад — это поэзия, целая эпоха, её жизнь. А для меня, как для Лопахина? Я смотрю на сад и вижу убытки, долги, пустые карманы. Я вижу некрасивые дачные участки, которые могли бы приносить доход. Я предлагаю простой, как дважды два, план: разбить сад на участки и сдавать дачникам. Но на меня смотрят как на варвара. Петя Трофимов называет меня «хищным зверем». Гаев говорит: «Ерунда!». Я понимаю, что между мной и этими людьми — пропасть. Они живут в прошлом, в мечтах, в воспоминаниях. А я живу в настоящем, где надо платить проценты, где завтра будет аукцион. И если я не куплю сад, его купит другой купец, Дериганов, и все равно вырубит. Только денег не достанется никому, и Раневская останется на улице.
Так кто же я в этой истории? Злодей? Или спаситель? Иногда я думаю, что поступил бы так же, как Лопахин. Я бы купил сад. Потому что это был единственный рациональный шаг. Эмоции — это хорошо, но когда речь идет о жизни, о будущем, о деньгах, нужно быть жестким. Я бы сказал себе: «Это бизнес. Я даю им шанс. Они им не воспользовались. Теперь я возьму ответственность на себя». И я бы топором, как Лопахин, стал рубить эти столетние вишни, потому что металл топора звенит под моей рукой, и этот звон говорит о том, что начинается новая жизнь. Жизнь, где я — хозяин.
Но есть другая часть меня, которая заставляет меня сомневаться. Та часть, которая помнит доброту Раневской. Когда Лопахин говорит: «Вы меня когда-то сделали для людей...», он не лжет. Она действительно была добра к нему, когда он был мальчишкой, умыла его в этой самой комнате. И вот он, стоя в этой комнате, держит в руках топор. Убивает ее прошлое. Я представляю эту сцену: она плачет, а он почти торжествует, не в силах скрыть радости. Потом ему становится стыдно. Он кричит: «Зачем же я купил этот сад?». Этот крик — он мой. Потому что я бы тоже потом спросил себя: «А что я сделал?». Деньги — это не всё. Я купил землю, но потерял человеческие отношения. Я стал хозяином поместья, но остался один. Фирс, старый слуга, которого все забыли, остается в пустом доме. Это символ всего, что я разрушил, пытаясь построить новое.
Знаете, подходя к концу своего эссе, я понимаю, что нет правильного ответа. Если бы я поступил на месте Лопахина, я бы, наверное, сделал то же самое. Я был бы слишком зол, слишком обижен на свое прошлое, слишком горд своим настоящим, чтобы позволить Раневской оставить всё как есть. Я бы хотел переписать историю своей семьи. Но я бы сделал это с болью. Я бы поступил так, но плакал бы внутри. Я бы вырубил сад, но посадил бы перед домом березовую рощу в память о прежней жизни. Потому что нельзя просто взять и стереть память. Нельзя строить новое, не уважая старое. Как школьник, я думаю, что настоящая сила не в том, чтобы купить сад или вырубить его. Настоящая сила — в том, чтобы суметь сохранить в себе нежность и сострадание, даже когда тебя всего распирает от гордости за то, что ты наконец-то стал на шаг выше тех, кто когда-то смотрел на тебя свысока.
Поэтому, наверное, я бы все-таки попытался поговорить с Раневской еще раз. Не через записку с планом дач, а по-человечески, глядя в глаза. Я бы сказал: «Любовь Андреевна, я спас бы ваш сад для вас. Но я не могу смотреть, как вы гибнете. Выберите: сад или вы?». Но в пьесе такой сцены нет. Есть только аукцион, топор и пустой дом. И это очень грустно. Я бы на месте Лопахина хотел, чтобы все закончилось иначе. Чтобы в новом дачном поселке вишни цвели и пахли медом. Но как это сделать, если между нами — вишневый сад, который мы оба любим по-разному? Я не знаю. Мне кажется, Лопахин этого не знал тоже. Просто он пошел вперед, потому что не мог стоять на месте. И это самое страшное и самое честное в его поступке.