Сочинение От лица Плюшкина

Вот сочинение от лица Плюшкина.

Здравствуйте, дети мои. Вижу, удивлены вы, что старик Плюшкин сам к вам пожаловал, да ещё и мысли свои на бумаге излагать взялся. Думаете, скряга я бесчувственный, мешок с дырой, только и знаю, что по зернышку сбирать да добро за семью замками прятать? Ан нет. Сидел я нынче вечером у себя в кабинете, дул на чай с мёдом (пчелки у меня свои, заботливые, не то что люди), и глянул на стену. Висит там портрет моей покойной жены, красавицы, царствие ей небесное. И такая тоска меня взяла, такая память, что захотелось мне, глупому старику, рассказать вам, каким я был раньше. Пусть знают, что не родился я этим гробовым сторожем собственного добра, каким вы меня, поди, в книжке-то увидели.
Было время, было… Ах, что за время было! Жил я не в этой развалине, а в доме полной чаше. Дом гудел, как улей. Дети бегали, смеялись. Жена моя, светлая душа, управлялась с хозяйством так ловко, что всё спорилось. Двери не запирались наглухо, хлебосольство было наше. Я, Степан Плюшкин, слыл не то чтобы богачом, но хозяином рачительным и добрым соседом. Меня уважали, к моему слову прислушивались. Я любил порядок, но порядок живой, не тот, что в склепе. Я любил смотреть, как растет рожь, как наливаются яблоки в саду, как в конюшне фыркают кони. Душа моя радовалась этому здоровому, ядреному богатству, которое шло от земли и от рук людских. Я умел не только копить, но и тратить — на хозяйство, на семью, на праздники. Помню, сам ездил на ярмарку, торговал, дружил с купцами, шутил. Скажут: «Экий Плюшкин хозяин!» — и любо мне.
А потом… потом всё пошло вразнос. Сначала батюшка Господь прибрал мою хозяюшку. Угасла она, как свеча на ветру. И будто вынули из меня стержень. Знаете, есть такая вещь — подпорка у ворот. Пока она стоит, ворота держатся крепко. А вынь её — и всё покосится, и заржавеют петли, и развалится. Так и со мной случилось. Старшая дочь, Сашенька, свет моих очей, сбежала с офицером, да как сбежала! Поломала мою веру в порядок. Я-то думал, что дети моя опора, а они… Проклял я её, да в сердце своем. Сын, мой Александр, вместо того чтобы в полку служить, в карты проигрался. Деньги у меня просил, а я… я ведь всё для них берег! А младшая, та, что дома осталась, умерла. И остался я один. Один.
Вот тогда, дети мои, и заскорузла во мне жилка. Тут главное — не пропустить момент, когда нужда перерастает в манию. Сначала я просто стал строже. Перестал доверять приказчикам — казалось, воруют. Сам всё проверял, сам считал. Потом перестал покупать новое — зачем? Рухлядь, что навалена в сараях, ещё послужит. Потом, глядь, и в доме перестал убирать. К чему? Всё равно никто не придет, не оценит. Каждая вещь, каждая тряпица, каждое перышко, что курица обронила, казались мне драгоценностью. Ведь это же моё! Ничьё больше! Если я подберу гвоздик, то он не пропадет, он мой. А если не подберу — пропадет добро. Я стал видеть в этом главную задачу жизни — не дать миру растащить то, что принадлежит мне по праву.
И знаете, что самое страшное? Я перестал чувствовать разницу между хлебом и гнилью. Я помню, как на кухне у меня скисла целая кадка солений, которую я не дал людям — берег. А потом она пропала. И вместо того чтобы пожалеть о потерянной еде, я обрадовался, что хоть кадка осталась, и её можно будет куда-нибудь приспособить. Я перестал замечать, что мои крестьяне ходят в лохмотьях, что поля зарастают, что амбары ломятся от зерна, которое никто не ест. Мне казалось: чем больше куча, тем я богаче. Но куча, господа, это не богатство. Куча — это могила. Я сам себя заживо закопал. Соседи перестали ко мне ездить, потому что я их не кормил и не поил, а только жаловался на разорение. И ты, читатель, наверное, думаешь: «Экой паук!» А мне от этой моей копеечной власти самому тошно.
Сегодня я глядел на закат. Солнце, оно и в мои разбитые окна светит. И стоит мне хоть на минуту оторвать глаза от бумажек, от щепок, от забытья хозяйственного, как вижу я, что мир-то устроен иначе. Что там, за моим забором, жизнь идет, и в ней есть место красоте, любви, щедрости. Но я уже старый пень. Я боюсь этой жизни. Мне кажется, что если я отдам лишний сухарь голодному, то мир рухнет. Что если я прощу дочери, то потеряю последнюю власть. А какая же это власть? Это неволя.
Вы скажете — жадность. Нет, дети мои, это не просто жадность. Это великий, вселенский страх. Страх, что тебя обманут, что ты останешься ни с чем. Что ты, такой умный, такой рачительный, окажешься дураком. И чтобы не быть дураком, я превратился в животное. В чучело. Иду я сейчас по своей усадьбе — везде плесень, паутина. Всё гибнет. Всё добро мое превращается в прах. А я не могу остановиться. Я как белка в колесе: кручусь, гребу, прячу. Но колесо это везет меня прямиком в пропасть забвения.
Не будьте, как я. Вот вам мой вам совет, горький, как полынь. Не копите добро ради добра. Не запирайте души на замки. Иначе вы проснетесь однажды в доме, где стены трещат от ветхости, где в сундуках гниет рухлядь, а сердце — сухая корочка. Я вот сейчас бы отдал все свои сокровища за один тот день, когда маленькая Сашенька бегала по саду с косичками, а жена моя смеялась, глядя на неё. Но нет этого дня. Есть только пыль. И далёкий, далёкий свет в окошке, до которого мне уже никогда не дошагать. Вот такая, детки, история. Не повторите её.