Сочинение Повседневная жизнь в XIX веке от первого лица

Вот сочинение, написанное от лица гимназиста средних классов, жившего в середине XIX века.

Меня зовут Алёша, и мне двенадцать лет. Сегодня второе октября 1856 года, и я пишу эти строки при свете сальной свечи, которая мерцает и коптит, бросая на стены странные, пляшущие тени. Наш дом на Малой Морской в Петербурге уже погрузился в сон, лишь слышно, как ветер гуляет в печных трубах, да изредка где-то вдалеке прозвенит колокольчик запоздалой кареты. Просыпаться по утрам сейчас, в октябре, самое тяжёлое. Комната моя маленькая, вроде каморки, и печь к утру почти остывает. Матушка говорит, что экономить дрова — долг каждого приличного человека, а топить слишком жарко — моветон. Я натягиваю на себя суконные штаны и колючую шерстяную курточку, которую ненавижу всей душой, и бегу в столовую к самовару.
Наша утренняя жизнь точно точно отмерена. В семь часов уже надо быть за столом. Отец, коллежский асессор, сидит с «Северной пчелой» в руках и хмурится на новости из Парижа. Он пьёт чай из фамильного серебряного подстаканника — большая драгоценность, доставшаяся ещё от деда. Чай у нас пьют внакладку, с кусочками сахара, которые полагается держать за щекой, — это считается шиком. При этом кусать сахар нельзя, это дурной тон. Матушка разливает чай в фарфоровые чашки, и на столе всегда лежат крендельки от булочника. Я наспех проглатываю свой завтрак, потому что в восемь ровно начинается моя главная мука — гимназия.
До гимназии Александро-Невского идти два квартала, но это целое приключение. Город ещё только просыпается. Извозчики-ваньки на санях покрикивают на лошадей, дворники в белых фартуках метут мостовые. А главное — запахи! Пахнет свежим хлебом от булочных, дымом от печных труб, кожей от лавок и, конечно, лошадьми. Идти мимо Гостиного двора — удовольствие сомнительное, там грязь по колено, и надо ловко прыгать через лужи, чтобы не замочить сапоги, иначе от классного наставника влетит.
В гимназии царит железный порядок. Первый урок — Закон Божий. Отец Николай суров, его боятся даже самые отчаянные шалуны. Потом — латынь и древнегреческий. Вот тут-то и начинается настоящее мучение. Мы зубрим спряжения и склонения, пишем перьями с наклоном в 45 градусов, стараясь, чтобы кляксы не падали на бумагу. Каллиграфия — это отдельное искусство пытки. У меня вечно дрожит рука, и я то и дело слышу строгий голос учителя: «Сухотин, опять у тебя каракули, как курица лапой! Будешь переписывать на дом». За партой мы сидим чинно, спина прямая, руки сложены перед собой. Носить полагается синий мундирчик с серебряными пуговицами и фуражку с гербом. Это гордость, но и повод для драк с реалистами из соседнего училища, которых мы считаем грубиянами. Перемены — это время для игр в «классы» на каменном полу коридора, разговоров о том, кто кого отлупил, и быстрой торговли булками с повидлом.
Самое приятное время — это обед. В четыре часа дня мы садимся все вместе. Едим мы по-старорусски: непременно щи или борщ, а на второе — каша или жаркое. По праздникам бывает пирог с кашей или кулебяка. Разговоры за столом не поощряются, особенно в присутствии отца. Он любит тишину и порядок. После обеда — час на уроки. И вот тут начинается самое интересное. Я сажусь при свете конторки, зажигаю свечу. В доме тихо, слышно только, как потрескивает масло в лампаде перед образами. В такие вечера я мечтаю. Я снимаю с полки потрёпанный роман Вальтера Скотта или Пушкина — заветный томик, купленный на медные деньги, — и погружаюсь в другой мир, где нет латыни, а есть рыцари и благородные разбойники.
Иногда, когда у отца хорошее настроение, нас берут в театр. В Александринку. Это событие! Мы надеваем парадные мундиры, матушка — шёлковое платье с кринолином. Публика — ах! В зале пахнет духами и газовыми рожками. Я сижу в пятом ряду и вижу, как актёр, играющий Хлестакова, так смешно врёт, что весь зал хохочет. В антракте в фойе гуляют офицеры с аксельбантами, дамы в шляпках, студенты в шинелях. Это целый мир. Кажется, что эти минуты блаженства могут длиться вечно, но потом опять возвращается обыденность — снег, ветер, мостовая и запах махорки от прохожих.
Повседневная жизнь течёт медленно, по кругу: гимназия, дом, уроки, редкие праздники. Но я чувствую, как время идёт. Вокруг говорят про новые железные дороги, про то, что мужиков скоро отпустят на волю. Взрослые шепчутся о каких-то «реформах». Я, конечно, многого не понимаю. Я живу сегодняшним днём. Моя главная радость — это когда на Рождество заливают каток на Неве, а матушка печёт пряники. Моя главная печаль — экзамен по латыни. Но когда я вырасту, я обязательно буду вспоминать этот мир: запах гимназических чернил, тепло маменькиных рук, когда она поправляет мне воротник, и звон колокольчиков за окном, который кажется мне музыкой уходящего века.