Сочинение В чем праведность Матрены

Впервые я увидел Матрену Васильевну, когда, сойдя с поезда на полустанке, искал себе пристанище в этой глухой, затерянной среди лесов и болот, владимирской стороне. Деревня называлась Тальново, и жила в ней, по слухам, одна женщина, у которой можно было снять угол. Помню, как я впервые переступил порог ее избы. Она стояла в сенях, маленькая, сгорбленная, с широким морщинистым лицом и удивительными глазами — светлыми, лучистыми, словно источавшими тепло. Она и была вся — как это тепло. В ответ на мою просьбу она не стала торговаться, не заговорила о деньгах, а просто сказала: «Ну что ж, живи, бог с тобой». В этой простоте, в этой готовности принять чужого человека, не спрашивая ничего взамен, уже таилась часть ее праведности.
Праведность Матрены не лежала на поверхности, её не разглядишь сразу в блеске дел или громких словах. Она была скрыта в самом укладе её нелегкой жизни. Каждый день ее начинался задолго до рассвета. В темноте, при свете керосиновой лампы-«молнии», она месила тесто для коз, топила печь, хлопотала по хозяйству. И так — из года в год, из десятилетия в десятилетие. Но самое удивительное — в этой тяжкой, почти каторжной работе не было ни тени уныния или обиды. Она не роптала на жизнь, на колхоз, на бесконечные наряды и пайки, на свою болезнь («черный недуг»). Она принимала всё как должное, как ту самую земную ношу, которую нужно нести. И в этом смирении, в этой полной самоотдаче повседневному труду я и видел первый признак ее внутренней правоты. Она не служила Богу молитвами в церкви (она и ходила-то туда редко, истово веруя по-своему, в простоте сердечной), она служила ему каждодневным подвигом жизни.
Главное же чудо Матрены заключалось в её удивительной, необъяснимой для окружающих доброте. Она никому никогда не отказывала в помощи. В колхозе её нещадно эксплуатировали: посылали на самые тяжелые работы — пахать, копать картошку, сгребать сено. И она шла, бросая свои дела, не обижаясь, не выпрашивая ни денег, ни пайков. «А что ж не помочь? — говорила она, — Лошадей у вас нет, а у меня руки есть». Для неё работа не была каторгой, она была смыслом, возможностью быть полезной. Она помогала и соседям выкопать картошку, и родственникам, и даже чужим людям, никогда не требуя ничего взамен, кроме самой простой благодарности. В мире, где каждая вещь имела цену, а каждый поступок — корысть, Матрена жила по каким-то другим, древним, почти забытым законам, где помощь ближнему была естественной необходимостью, как дыхание.
Многие считали Матрену «дурочкой», «не умной», потому что она не умела копить, не умела «доставать» и «выбивать», не гналась за добром. Её главным сокровищем была не хибая изба с тараканами и фикусами, а то внутреннее тепло, которое она излучала. У нее было «добро» в руках, как говорили в народе, — любая работа спорилась. Но в её мире работать на себя, копить — считалось чуть ли не грехом. Вспомните, как она отдала своей воспитаннице, племяннице Кире, заветную горницу — часть своего дома, которая была её единственным наследством. Не ради выгоды, а от искреннего желания помочь, чтобы у девушки был свой угол. Для окружающих это казалось дикостью: разобрать и отдать половину единственного имущества! Но для Матрены милее и нужнее была живая душа человека, чем мертвые бревна.
И вот тут мы подходим к самому главному. В чем же её праведность? Ведь она не была святой в церковном понимании, не совершала подвигов во имя веры, не уходила в монастырь. Её праведность была в том, чтобы оставаться человеком в нечеловеческих условиях. Когда вокруг все озлобились, боролись за кусок хлеба, сплетничали и завидовали, Матрена смогла сохранить в себе душу незлобивую, чистую и открытую. Её жизнь была сплошной жертвой. Она жертвовала собой на работе, жертвовала своим покоем, жертвовала своим домом. Но делала она это не с надрывом, а с тихой, святой радостью, для которой у других людей не было даже названия. Солженицын назвал это состояние «улыбчивый человек». Вот это и есть её главная черта — никогда не унывающая, светлая улыбка на лице, прошедшем через столько горя.
В гибели Матрены есть страшная, горькая правда. Она погибла из-за своей же доброты, из-за того, что пошла помогать перевозить свою же горницу, которую отдала Кире. Поезд, рельсы, бестолковая суета... И вот её нет. А самое страшное начинается после. На похоронах слышны не искренние слезы, а причитания наигранные, дележ её жалкого скарба, злые разговоры о том, что она «не хранила добро», «не умела жить». Её осуждают даже за то, что она была не такой, как все! И в этот момент особенно остро понимаешь: она была праведником именно потому, что не умела жить по законам этого мира. Она не вписалась в ту систему, где ценятся вещи, а не душа. Её чистая душа оказалась чужеродной для Тальнова — мира корысти и прагматизма.
Праведность Матрены — это не яркий подвиг и не громкая проповедь. Это тихое, незаметное, но великое служение правде, которая живёт в сердце человека. Это умение отдавать, ничего не требуя взамен. Это способность жалеть и любить даже тех, кто тебя не понимает. Она — тот самый праведник, без которого, по словам писателя, «не стоит село». Не стоит не потому, что она делает какие-то великие дела, а потому, что она — нравственная опора мира. Её доброта — та последняя соломинка, за которую хватается человечность перед лицом зла и эгоизма.
Уезжая из Тальнова, я долго думал об этой удивительной женщине. В памяти моей навсегда осталась не горница с фикусами, не колченогая кошка и не козы, а лучистые, светлые глаза Матрены, смотревшие на мир без злобы и уныния. Она оставила мне величайший урок жизни: настоящая праведность не в том, чтобы быть важным или богатым, а в том, чтобы быть добрым, честным с самим собой и готовым в любую минуту прийти на помощь. И пока в мире есть хоть одна такая Матрена, в нем еще будет теплиться надежда на то, что зло не всесильно. Она не нуждалась в награде, она сама была наградой этому миру, который, увы, не сумел её оценить. Так и осталась она жить в вечности тихой, светлой праведницей, чья душа словно растворилась в этом бескрайнем, суровом и прекрасном русском небе.