Шариков: смешон или опасен? По повести Булгакова «Собачье сердце»

Когда я впервые прочитал «Собачье сердце», мне показалось, что Шариков — это просто большая нелепая ошибка, что-то вроде испорченного опыта профессора Преображенского. Я смеялся над его дурацкими манерами, над тем, как он требовал себе документы, над его любовью к балалайке и махровым бантам. Полиграф Полиграфович — это же ходячий анекдот. Он говорит «абырвалг», пытается ходить на задних лапах и всё время норовит нахамить. Его попытки быть человеком похожи на пародию. И правда: разве может быть серьёзной угрозой существо, которое путает революционные лозунги с базарной бранью, а человеческую культуру — с умением плеваться в потолок? Сначала мне казалось, что Булгаков просто хочет, чтобы мы посмеялись над убожеством новой советской власти, которая так же нелепа, как и его герой. Ведь смех — это защита от страха.
Но чем больше я вчитывался, тем больше понимал, что смех этот какой-то тревожный. Нельзя смеяться вечно. Шариков, при всей своей комичности, на самом деле страшен. Он не просто глупый пёс, ставший человеком. Он — агрессивный, злобный и абсолютно неуправляемый механизм разрушения. Самое ужасное в нём то, что он получил человеческий облик и человеческую власть, но не получил ни совести, ни ума, ни души. Его смешные фразы вроде «отобрать и поделить» звучали бы забавно, если бы за ними не стояла реальная угроза. Вспомните, как он начинает угрожать профессору, как пишет доносы, как пытается командовать в доме. Шариков страшен своей первобытной, животной злобой, которая теперь облечена в форму человеческого права. Он не просто смешон — он опасен. Опасен своей примитивностью, которая прикрывается красивыми словами о «мировой революции» и «равноправии». Он — воплощение толпы, которая вдруг решила, что может указывать гениям, как им жить и работать.
Помните, как Шариков устроил скандал из-за того, что ему не купили сапоги? Казалось бы, смешная ситуация: взрослый дядька, бывшая собака, требует сапоги, а потом закатывает истерику. Но в этой истерике звучит уже не просто каприз, а претензия на то, чтобы ему всё дали просто так, без труда. Шариков не хочет работать, не хочет учиться, не хочет ничего делать. Он хочет только брать. И если ему не дают, он готов уничтожить самого дающего. В этом его главная опасность. Он убивает не только кота и не просто хулиганит в квартире. Он пытается убить самого профессора Преображенского — человека, который создал его, который дал ему жизнь. Это уже не смешной анекдот. Это трагедия. Шариков — это символ той разрушительной силы, которая всегда таится в невежестве, когда оно получает возможность командовать.
И вот здесь я пришёл к самому страшному выводу. Шариков не просто опасен как персонаж. Он опасен как предупреждение. Булгаков гениально показывает, что самое страшное — это когда зло выглядит смешным. Когда опасность прячется под маской дурачка, мы перестаём её бояться. Мы привыкаем к ней. Сначала мы смеёмся над тем, как Шариков говорит «абырвалг», потом — над его сватовством к кухарке, потом — над тем, как он командует подъездом. А потом вдруг замечаем, что он уже не смешной, а страшный, и что он уже сидит у нас на шее. Мне кажется, это и есть главная мысль повести. Автор показывает, что эксперимент по созданию «нового человека» из подворотни — это катастрофа. Преображенский думал, что он просто улучшает природу, а на самом деле выпустил на волю джинна. Шариков смешон ровно до тех пор, пока он находится под контролем. Но как только он вырывается из-под контроля, он становится убийцей.
Поэтому, если подводить итог, я бы сказал так: Шариков — это трагикомический персонаж. Он одновременно и смешон, и ужасен. Но смех над ним — это смех сквозь слёзы. Потому что за каждым его дурацким словом стоит реальная угроза хаоса и разрушения. Он опасен тем, что не поддаётся воспитанию, что его нельзя переделать добрым словом или наукой. Единственный способ справиться с ним — это хирургическое вмешательство, как в финале повести. Но в жизни, увы, скальпелем не всегда можно решить проблему. Вот почему, перечитывая «Собачье сердце», я перестаю смеяться. Я начинаю думать о том, как легко порой мы принимаем зло за глупость, а агрессию за неловкость. Шариков смешон, когда он играет на балалайке, но он становится ледяным ужасом, когда берёт в руки пистолет. И эта двойственность, пожалуй, самое страшное, что есть в этом герое. Он — зеркало, в которое мы боимся смотреть, потому что боимся увидеть в нём отражение не шутки, а болезни.