Сочинение Рассказ старого учебника в школьной библиотеке ночью

Вот сочинение, написанное от лица старого учебника.
Ночь разлилась по школьным коридорам густыми синими чернилами. Тишина стала такой плотной, что её можно было потрогать руками. В библиотеке было темно, лишь тонкий луч луны пробивался сквозь пыльное стекло, чертя на полу серебристую дорожку. Вдоль стен, словно солдаты на посту, выстроились стеллажи. Я стоял на самой верхней полке, в самом дальнем углу, прижатый спиной к томам энциклопедий. Меня не брали в руки уже несколько лет. Моя обложка, когда-то ярко-зелёная, выцвела и потрескалась, а корешок держался на честном слове — на тонкой полоске старого клея и памяти.
Меня зовут «Алгебра. 8 класс». Издание 1987 года. Когда-то я был героем. Меня носили в рюкзаках, мяли, роняли в лужи, прятали от учителей под партой, но при этом любили. А точнее — нуждались во мне. Я помню каждую царапину на своей коже. Вот эту — от циркуля, которым Витька Смирнов пытался начертить идеальную параболу. Вот это жирное пятно от пирожка с повидлом, которое Ленка Краснова ела тайком на «физре». А вот эта каракулевая надпись на сто седьмой странице: «Дурацкая математика, я всё равно стану поэтом». Её оставил Серёжа, который, кстати, через десять лет стал главным инженером на заводе.
Я вздохнул. Ночью в библиотеке все книги оживают. Сначала тихо шелестят страницами, разминаясь после дневного сна, а потом начинают разговаривать. Приятнее всего шептаться со старыми соседями. Справа от меня стоял «Физика. 9 класс». Его звали Архимедом — за обложку голубого цвета и за то, что он вечно пытался всех научить плавать. Слева — «Русская литература» (та самая, с портретом Пушкина на обложке). У неё был тонкий голос и привычка декламировать стихи по ночам.
— Опять вздыхаешь, — прошелестела Литература. — Не спится?
— Вспоминаю, — ответил я. — Вспоминаю, как один мальчишка, Петя Гусев, два часа сидел надо мной, выводя формулы. У него ничего не получалось, он злился, рвал листы. А потом — щелчок! — всё сошлось. И он так засветился радостью, что я сам почувствовал себя счастливым.
— Да, — вздохнул Архимед. — Сейчас таких мало. Теперь у них планшеты. Светящиеся, холодные. Они никогда не пахнут клеем и бумагой.
Вдруг в коридоре послышались шаги. Мы замерли. Дверь библиотеки скрипнула. Это был сторож, дядя Миша. Он прошёл мимо стеллажей, чихнул и ушёл в подсобку пить чай. Мы выдохнули. Я осторожно сполз с полки, упал на стол с мягким шлепком, развернулся на середине. Страницы мои шуршали, как осенние листья под ногами.
И тут я услышал детский голосок. Это был не человек. Это был маленький растрёпанный букварь, которого забыли на подоконнике. Он плакал.
— Меня не открывают, — всхлипывал он. — Я новый, красивый, от меня пахнет типографской краской, а меня не читают. Меня просто поставили на полку и забыли.
Мне стало до боли жаль его. Я подошёл к нему (ну, как подошёл — переполз через стопку тетрадей) и положил пожелтевший край своей обложки на его корешок.
— Не плачь, малыш. Я старше тебя на сорок лет. Меня не просто забыли, меня списали. В следующую пятницу придёт библиотекарша, наклеит на меня ярлык «Утилизация» и отнесёт в макулатуру.
Букварь затих.
— Но ведь ты столько помнишь! — прошептал он.
— Помню, — кивнул я. — Я помню руки. Тысячи рук. Они пахли яблоками, дождём, иногда табаком (от старшеклассников), но главное — жизнью. Я помню, как дрожала страница, когда девчонка списывала контрольную, и как мальчишки писали на полях шпаргалки. Однажды на тригонометрической таблице кто-то нарисовал сердечко.
Я раскрылся на середине. Внутри у меня, между формулами квадратных уравнений, лежал маленький сухой кленовый лист. Он пролежал там тридцать лет, превратившись в тонкую коричневую плёнку.
— Вот, — сказал я. — Это осень 1995 года. Девочка Оля засушила его на память. Она мечтала стать учителем. Наверное, стала.
— А я ничего не помню, — грустно сказал Букварь. — Я пустой.
— Ты не пустой, — строго сказала Литература со своей полки. — Ты — начало. Из тебя вырастают великие истории.
— И великие уравнения, — добавил Архимед.
Мы стояли в ночной тишине: старый потрёпанный учебник, элегантная книга стихов, строгий задачник и маленький синий букварь. Где-то в городе спали дети. Некоторые из них уже научились читать по таким, как я. Некоторые только начинали по такому, как он.
А потом я сделал то, что не делал никогда за сорок лет. Я собрал все свои страницы, всю свою усталую мудрость и с силой захлопнул корешок. Вылетело облачко пыли, похожее на маленькое привидение.
— Я подарю тебе свои воспоминания, — прошептал я Букварю. — Теперь ты будешь помнить и про сердечко на тригонометрии, и про пирожок с повидлом, и про победу Пети Гусева. Ты будешь жить для тех, кто придёт после меня.
Букварь засиял. Его обложка стала теплее. А я почувствовал, как моя боль уходит. Я выучил своё главное уравнение: старость — это когда тебя мало читают, но когда ты остаёшься в тех, кто читал тебя однажды.
На рассвете дверь библиотеки открылась. Вошла уборщица, увидела меня на столе, удивилась:
— Ишь ты, старичок, выпал. — Она аккуратно подняла меня, сдула пыль и поставила обратно на полку. Но не в дальний угол, а рядом с новыми учебниками. Как почётного ветерана.
Я закрыл глаза. Солнце начинало золотить листву за окном. Скоро придут дети. И кто-то, возможно, впервые в жизни возьмёт с полки меня — старого, шершавого, но такого тёплого. И я откроюсь ему на первой странице, где написано: «Юный друг! Эта книга научит тебя решать задачи». И я научу. Обязательно. Ведь для того я и живу.