Сочинение Одинокий человек

Дом деда Матвея стоял на самом краю деревни, у самого леса. Дом был старый, с почерневшими от времени брёвнами и резными наличниками, которые когда-то, наверное, были небесно-голубыми, а теперь стали серыми, как осеннее небо. Вокруг дома росла высокая крапива и полынь, и лишь узенькая тропинка, протоптанная им самим, вела от калитки к крыльцу. Дед Матвей ни на кого не обижался, ни с кем не ссорился, но люди сторонились его. Не потому, что он был злым или вредным. Просто его жизнь текла так тихо и незаметно, что все как-то забывали о нём. Он был как старый пень в конце огорода — вроде и мешает, а привыкли и не замечают.
Каждое утро начиналось одинаково. Дед Матвей просыпался от того, что сквозь щели в ставнях пробивался тонкий лучик солнца. Он кряхтя вставал, надевал застиранную рубаху, натягивал сапоги, которые помнили ещё ту, прошлую, советскую жизнь, и шёл во двор. Первым делом он кормил кур. Их было три — пёстрые, лохматые, они были единственными, кто встречал его радостным кудахтаньем. Потом он садился на скамейку у крыльца и долго смотрел на дорогу. Смотрел, не появится ли кто. Но дорога была пуста. Она уходила вдаль, в лес, и пропадала за поворотом. Иногда по ней проезжала машина, поднимая облако пыли, но никогда не сворачивала к его дому. Машины ехали мимо, в дальние сёла, к людям. А к нему никто не ехал. И ему некуда было ехать.
В доме у деда Матвея было чисто, но бедно. На стене висели почерневшие фотографии в деревянных рамках. Женщина с добрым, немного грустным лицом — его жена, баба Катя, умершая лет десять назад. Рядом — парень в солдатской форме, его сын Сергей, который уехал в город и пропал. Сначала писал письма, потом реже, а потом замолчал совсем. Дед Матвей не винил его. "Город засасывает", — думал он. "Там другая жизнь, быстрая. Там старики не нужны". По вечерам он доставал эти фотографии, протирал пыль с рамок и разговаривал с ними. Рассказывал, как прокисло молоко, как лиса утащила курицу, как зацвела яблоня. Ему казалось, что они его слышат. Что где-то там, за той чертой, они всё ещё вместе. Это были единственные часы, когда он не чувствовал себя одиноким.
Самое страшное наступало ночью. Днём одиночество можно было заглушить работой. Наколоть дров, прополоть грядку, починить забор. Руки чем-то заняты, голова отдыхает. А ночью, когда за окном завывает ветер и скребутся мыши, тишина становится невыносимой. Она давит на уши, на грудь. Дед Матвей лежал на своей скрипучей кровати, смотрел в потолок, где отслаивалась побелка, и слушал, как стучит его собственное сердце. "Тук-тук. Тук-тук". Ему казалось, что если оно остановится, то никто и не заметит. Никто не придёт. Телефон молчал. Он стоял на тумбочке, пыльный и ненужный. Звонить было некому. Соседи, ровесники, давно перебрались к детям или умерли. Молодые его не знали. Для них он был просто "дед с краю". Иногда, глядя на луну, он вспоминал, как в детстве бегал с мальчишками, как они ловили рыбу, как было шумно и весело. Казалось, что это было в какой-то другой жизни. Чужой жизни.
Однажды, морозным январским вечером, дед Матвей заболел. Сильно, всем телом. Его знобило, ломило кости, голова была горячей. Он попытался встать, чтобы налить воды, но ноги подкосились, и он упал прямо на пол. Пол был холодный, дощатый. Он лежал и смотрел, как в щель под дверью задувает снег. "Вот и всё", — подумал он без страха, с каким-то странным облегчением. "Вот и конец". Одиночество — это когда некому подать стакан воды. Это когда ты умираешь, а на столе стоит нетронутый утренний чай. Он лежал, и слёзы сами собой катились по морщинистым щекам. Не от боли, а от безнадёжности. Он плакал молча, боясь, что его никто не услышит, и от этого становилось ещё страшнее.
Но судьба распорядилась иначе. Наутро пришёл почтальон — тётя Зина. Она была единственным человеком, кто изредка заглядывал к нему, чтобы принести пенсию. Она нашла его на полу, еле живого. Вызвала скорую, напоила чаем. В больнице дед Матвей пролежал неделю. К нему приходили медсёстры, разговаривали, поправляли подушку. И когда он вернулся домой, что-то изменилось. Тётя Зина стала заходить чаще. Приносила то пирожок, то банку варенья. А один раз возле его калитки остановился незнакомый мальчишка. Он долго мялся, а потом спросил, не даст ли дед старых гвоздей для шалаша. Дед Матвей обрадовался так, будто ему подарили целый мир. Они вместе копались в сарае, и мальчишка, которого звали Вовка, слушал его рассказы про войну.
И дед Матвей вдруг понял одну простую, но очень важную вещь. Одиночество — это не когда вокруг нет людей. Одиночество — это когда внутри тебя пустота. Когда ты сам закрываешь дверь и не пускаешь мир. А стоит только открыть её, стоит сделать шаг навстречу, даже просто попросить помощи, как стена рушится. Он больше не сидел на скамейке, глядя в пустоту. Он начал мастерить скворечники и развешивать их на деревьях. К нему стали прилетать птицы. А потом Вовка привёл ещё двух друзей. Они чинили забор, и во дворе у деда снова стало шумно, как в детстве. Одиночество отступило, потому что его место заняла жизнь. И дед Матвей понял, что самое главное — не бояться быть нужным, даже если тебе кажется, что ты никому не нужен. Нужно просто стучать. И однажды дверь обязательно откроется.