Гоголь «Ревизор»: что же было после приезда настоящего ревизора?

Вот сочинение, написанное от лица школьника, но с сохранением художественного стиля и глубины.

Тишина в доме городничего была такой густой и тяжелой, что её можно было резать ножом. Все стояли, словно соляные столбы, не в силах пошевелиться. Известие о том, что тот самый человек, которого они принимали за ревизора, был всего лишь мелким петербургским врунишкой, обрушилось на них не просто как гром среди ясного неба, а как целая грозовая туча, полная стыда и ужаса. Но главное потрясение было впереди. Когда шок от разоблачения Хлестакова немного отпустил, и чиновники уже начали судорожно соображать, кому теперь достанется больше всех, в дверь гостиницы постучал не просто курьер, а сама Судьба в мундире. «Приехавший по именному повелению из Петербурга чиновник требует вас сейчас же к себе», — эти слова, произнесенные жандармом, упали в зал, как тяжелый могильный камень.
Что же было дальше? Я часто думаю об этом, перелистывая последние страницы гоголевской комедии. Для меня немота, которая сковала героев в финале, — это не просто театральный прием. Это тот самый миг, когда жизнь человека пролетает перед его глазами, но не вся жизнь, а только её позорная, грязная, вороватая часть. После того, как объявили о приезде настоящего ревизора, спектакль кончился. Началась настоящая драма. Первым, наверное, очнулся бы городничий. Этот старый пройдоха, привыкший выкручиваться из любых передряг, понял бы, что на этот раз сеть затянулась намертво. Он, который только что чувствовал себя на вершине блаженства, мечтая о генеральском чине и переезде в столицу, вдруг осознал, что вся его карьера, выстроенная на взятках и «шапкозакидательстве», рассыпалась в прах. Его бы прошиб холодный пот. Он бы попытался что-то сделать, наверное, снова бросился бы к Анне Андреевне с криками: «Ты, матушка, виновата! Зачем ты с этим вертопрахом любезничала?». Но винить было некого, кроме самих себя.
Самое страшное в приезде настоящего ревизора — это невозможность подкупа. Ведь с Хлестаковым всё было просто. Они его «накормили», напоили, сунули денег, и он подобрел. А настоящий ревизор — это уже не пустая «фитюлька», это закон. И он приехал не для того, чтобы взять «на чай», а для того, чтобы провести ревизию. Я представляю, как городничий дрожащей рукой поправляет свой мундир, смотрит в зеркало и видит там не важного чиновника, а обычного вора, которого вот-вот возьмут за руку. А судья Ляпкин-Тяпкин, который прочитал за всю жизнь только пять книг и всё время держал у себя в присутствии охотничьих собак? Он бы, наверное, начал бормотать что-то про «Сумасшедшего».
Вся эта кутерьма, поднятая Хлестаковым, оказалась лишь генеральной репетицией перед настоящим крахом. Чиновники попытались бы собрать последние остатки бумаг, замазать дыры в отчетах, наспех переписать протоколы. Но это было бы похоже на штопку старой, гнилой сети, из которой вот-вот посыплется рыба. Главный ужас был еще и в психологическом состоянии. Они так боялись разоблачения, что сами себя выдали. Они вешались на шею проходимцу, давали ему взаймы, показывали ему все свои «грехи» на блюдечке. Они рассказали Хлестакову абсолютно всё: кто сколько берет, кто кого взяткой прикрывает. И теперь весь этот криминальный «букет» стал известен государю. Хлестаков, может, и не написал доноса, смеха ради, но теперь приехал настоящий ревизор, который, скорее всего, уже держал в руках докладную записку от того же Хлестакова или, что еще страшнее, имел донесения из города, которые собирал тайно.
Мне кажется, что кульминацией всего этого кошмара была бы личная встреча. Вот входит в кабинет городничего настоящий, строгий, сухой чиновник в идеально вычищенном мундире, без единой улыбки. Он садится за стол, открывает пухлую папку, поднимает глаза на стоящего, как школьник, Сквозник-Дмухановского, и ледяным тоном говорит: «Приступим-с». И в этот момент Антон Антонович понимает, что его коронный номер — «Не извольте беспокоиться, всё будет устроено в лучшем виде» — здесь не пройдет. Этот чиновник не берет в долг, не пишет любовных записок купцам, не врет о том, что сочиняет оперы. Он просто делает свою работу.
И вот, когда настоящий ревизор начинает разбирать городские бумаги, он находит не только хищения. Он видит, как развалена больница, где больные ходят в грязных колпаках и курят табак. Он видит заросшие улицы, в которых, как говорит городничий, «естественно, много сору». Он узнаёт о том, что надзиратель Держиморда колотит всех направо и налево. Вся эта гоголевская фантасмагория оборачивается страшной правдой. Наверное, самым тяжелым было бы осознание того, что весь этот город — это одна большая помойка, где законы не работают, а работают только «руки» и «связи».
После приезда настоящего ревизора в городе воцарилась бы мертвая звенящая тишина. Умолкли бы крики купцов, которые жаловались на самоуправство. Затихли бы сплетни Бобчинского и Добчинского, которые теперь не знали бы, куда бежать. Городничего, скорее всего, отдали бы под суд. Ляпкина-Тяпкина — выгнали бы вон. И жизнь бы этого маленького уездного города разрушилась. Но я думаю, что Гоголь был великим реалистом. Настоящий ревизор мог приехать и всё исправить. Или мог — немножечко припугнуть, взять отступного и уехать, оставив город и дальше гнить в болоте коррупции. Но самое главное, что показывает Гоголь своей «немой сценой» — это то, что страх очищает человека. В этот момент, когда жандарм объявил о приезде, чиновники на секунду стали людьми. Они испугались. Они поняли свою ничтожность. И даже если настоящий ревизор простит их или, наоборот, сурово накажет, этот страх останется с ними навсегда как напоминание о том, что всё тайное когда-нибудь становится явным. И в этом, наверное, и заключается главный урок «Ревизора» — не стоит бояться ревизоров, стоит бояться своей собственной совести, которую не обманешь никакими хлестаковскими письмами.