Сочинение Пашка из Медвежьего лога

Пашка из Медвежьего лога жил на отшибе всей нашей деревенской жизни. Хутор Медвежий лог стоял в четыре дома, и про него у нас в школе ходили легенды. Говорили, что там по ночам медведь к огородам подходит, что вода в колодце горькая, а сам Пашка — главный хулиган на три района. Но я знал Пашку с первого класса, мы вместе сидели за одной партой, пока он не перестал ходить в школу вовсе. И то, что я про него знаю, совсем не похоже на те страшилки, которые рассказывали девчонки на большой перемене.
Пашка был невысоким, коренастым, с вечно обветренным лицом и ссадинами на костяшках. Его руки всегда пахли машинным маслом, рыбой или сырой землей. Он редко мылся, но не потому что был неряхой, а потому что по утрам в его доме не было воды, когда в реке проходил ледостав, и вода замерзала в трубах. Мы жили в стандартной пятиэтажке в центре поселка, а у них — печное отопление и скрипучие половицы. Иногда после уроков я заходил к нему, если мать отпускала, и мне казалось, что я попал в прошлый век. В красном углу висела старая икона, на стене — ружье, а на столе, вместо учебников, лежали драные книги по зоологии и атлас звездного неба, который Пашка сам склеил из вырезок журнала «Вокруг света».
Он всегда был чудаком. Когда мы в третьем классе собирали гербарий, все тащили засушенные кленовые листья и ромашки, а Пашка принес перо филина, мышиный череп и камень с отпечатком древнего моллюска. Учительница биологии тетя Зина ахнула и сказала, что это экспонат для музея. Пашка тогда впервые за весь год улыбнулся — широко и открыто, так что на щеках появились ямочки. Но через минуту он снова стал хмурым, потому что его соседка по парте, отличница Светка Самойлова, брезгливо отодвинулась и прошептала: «Фу, какой ты гадкий, Пашка». Он никогда не плакал, я видел, но его глаза стали колючими, как у того самого филина.
Самое интересное в Пашке было то, что он жил по каким-то своим, неведомым нам законам. Однажды, в начале мая, наша школа участвовала в районном субботнике. Все копали клумбы, белили бордюры и собирали мусор. Пашка тоже пришел, но вместо того, чтобы полоть траву, он ушел в старый парк и начал красить покосившуюся скамейку. Завуч, Марья Ивановна, отчитывала его перед строем: «Павел Селезнев, ты опять делаешь не то, что надо! Мы убираем школьную территорию, а ты самовольничаешь!» А Пашка посмотрел на нее серьезно, по-взрослому, и ответил: «А деду Федору с тросточкой негде сидеть. Скамейка-то совсем развалилась». Марья Ивановна замолчала. Старшеклассники захихикали. А я стоял и думал: «Как же так получается, что Пашка, которого все считали опустившимся, видит то, чего не видим мы?»
Он не был отличником. Он вообще учился плохо, с тройки на двойку. Но я завидовал тому, как он умел делать вещи руками. Он мог починить любой замок, смастерить кормушку для птиц так, что ее не разоряли вороны, и засолить огурцы так, что зимой они хрустели на зубах. Моя мама, когда узнала, что Пашка живет с пьющим отцом и без матери, хотела отдать ему мои старые вещи. Но я знал, что Пашка не возьмет. Это было для него хуже смерти. Он говорил: «Я не бедный, я просто в другом доме живу». И в этом «другом доме» было все настоящее: костер, который он разводил в лесу, чтобы согреть озябших котят; его руки, которые держали удочку не по правилам, но рыба на них клевала лучше; его ночные дежурства на сеновале, когда он смотрел на звезды и рисовал мелом на бетонной стене карту созвездий.
В пятом классе случилась история, о которой я вспоминаю до сих пор со стыдом. На уроке литературы мы читали рассказ про собаку Кусаку, про то, как люди предали бездомное животное. Учительница спросила, кто из нас совершал в жизни подлости. Все молчали, опустив головы. И вдруг Пашка встал. Он сказал: «Я подлость не совершал. Но я позволил совершить её другим. Я видел, как старшие мальчишки привязали консервную банку к хвосту дворняги и смеялись. Я стоял за углом. Я побоялся выйти. Я трус». В классе стало тихо — так тихо, что слышно было, как скрипит перо в руке у первой парты. Кто-то засмеялся, кто-то покрутил пальцем у виска. Но я понял: Пашка — самый честный человек из всех, кого я знал. Он признался в том, в чем никто из нас не признался бы никогда. Потому что мы боялись показаться смешными или слабыми. А он — не боялся.
Потом он вообще перестал ходить в школу. «Какая школа, — говорил он, — если отцу в лес надо, а за скотиной присматривать некому». Наш классный руководитель пыталась его уговорить, ездила в Медвежий лог на автобусе, но вернулась оттуда злая и вся в грязи. «Черти, — сказала она, — в таком доме жить невозможно». И про Пашку говорить перестала, как будто его и не было. А я помню, как в последний день мая, когда мы сдавали учебники, увидел Пашку за забором школы. Он стоял и смотрел. В руках он держал букет из лесных цветов — кукушкин лен, медуница, ветка черемухи. Он протянул его мне сквозь решетку ограды и сказал: «Передай Марье Ивановне. Пусть поставит в кабинет. У нас в логу такого добра много».
Я взял цветы. Пашка развернулся и пошел, не оглядываясь. Он шел по грунтовке, и его рыжая голова маячила среди высокой травы. Я смотрел ему вслед и понимал, что мы все — нормальные школьники в чистых рубашках — на самом деле гораздо беднее его. Потому что Пашка знал, как пахнет тайга, как прорастает зерно, как светит утренняя звезда над Медвежьим логом. А мы знали только то, что написано в учебниках.
Сейчас я уже в девятом классе. Пашку я встречаю редко, когда езжу к бабушке в соседнее село. Он не изменился — такой же коренастый, с глазами, в которых горит какое-то дикое, лесное пламя. Он работает в леспромхозе трактористом. Говорят, он женился на девушке из соседнего хутора и у него растет сын. Я иногда думаю: кем станет его ребенок? Может быть, лесником. Или геологом. Или просто человеком, который никогда не обманет, не предаст и скажет правду в глаза, даже если от этой правды станет больно. Пашка из Медвежьего лога научил меня главному: настоящая душа не там, где чисто вымыты полы и выучены уроки. Настоящая душа там, где человек остается человеком — даже когда вокруг тайга, одиночество и некому подать руки.