XVIII век стал временем наибольшей социальной несправедливости в истории России

Восемнадцатый век в России — время парадоксов. С одной стороны, пышные дворцы, балы в Петербурге, когда воздух, кажется, звенит от музыки, императорские указы о просвещении, Академия наук и первые университеты. С другой же стороны, за этим блеском, за этим тонким кружевом венских стульев и пудреными париками скрывалась такая пропасть человеческого страдания, что мне, сегодняшнему школьнику, становится страшно. Мне кажется, что именно в этом столетии социальная несправедливость в России достигла своего апогея, превратив жизнь миллионов людей в сплошной беспросветный мрак.
Главным символом этой несправедливости стало крепостное право. К концу XVIII века, при Екатерине II, оно приняло совершенно чудовищные формы. Крепостной крестьянин перестал быть просто человеком, привязанным к земле. Он стал вещью, имуществом, которое можно было продать, обменять на борзую собаку, проиграть в карты или подарить. Я читал документы тех лет, где помещики давали объявления в газетах о продаже людей «с семейством и без оного». Это просто разрывает сердце. Представьте себе: мать, отца и детей ставят в один ряд с мебелью или лошадьми. На торги выставляли целые деревни, а вместе с ними — судьбы, мечты, любовь и надежды.
Власть помещика над крестьянином была практически абсолютной. Он мог сослать любого крестьянина в Сибирь, отдать в солдаты на двадцать пять лет, что было равносильно медленной смерти, или высечь розгами до полусмерти за малейшую провинность. Самой страшной фигурой той эпохи стала знаменитая помещица Дарья Салтыкова, «Салтычиха», которая замучила до смерти более ста своих крепостных. И что ей было за это? Лишь строгое монастырское заключение, когда по закону ей грозила смертная казнь. Но её низкое дворянское происхождение не спасло бы её, если бы не связи. А что говорить о других, менее знаменитых, но столь же жестоких хозяевах? Крестьянин не имел права жаловаться на барина — это было запрещено законом. Получалась чудовищная картина: одни люди могли абсолютно всё по отношению к другим, и эти другие были абсолютно беззащитны.
Но социальная несправедливость проявлялась не только в жестокости. Она пронизывала всю систему. Век Просвещения, век Вольтера и Дидро, в России имел совершенно особое лицо. Императрица Екатерина II переписывалась с философами, говорила о свободе и законности, мечтала сделать граждан счастливыми. На деле же она даровала дворянам «Жалованную грамоту», которая освободила их от обязательной службы и дала им полную власть над крестьянами. Именно она раздала своим фаворитам и сподвижникам сотни тысяч государственных крестьян в частное владение. Имя человека, который должен был просвещать нацию, стало синонимом закрепощения. Государство, которое говорило о благе, на деле укрепляло самое чудовищное рабство, какое только знала Европа того времени. Это лицемерие, этот разрыв между красивыми словами и ужасной реальностью, наверное, и есть самая страшная несправедливость. Дворяне, читая про свободу, продолжали пить кровь своих крестьян.
Вспомните, как жили те, кто не был дворянином. Кроме крепостных, было огромное количество «экономических» и государственных крестьян. Они не принадлежали частному лицу, но их жизнь была не легче. Их приписывали к заводам, где труд был адским: добыча руды, плавка металла при нечеловеческой жаре, работа по 14-16 часов в сутки. Или же они жили в деревнях, но их постоянно облагали новыми налогами, забирали в солдаты на четверть века, лишая семьи кормильцев. Городские ремесленники и мастеровые тоже не могли похвастаться свободой. Цеховые уставы душили любую инициативу, а любое неповиновение начальству каралось жестоко.
Даже дворянство было неоднородным. Была аристократия, владевшая тысячами душ, жившая в роскоши и имевшая доступ к трону. А было мелкое поместное дворянство, часто почти такое же бедное, как и его крестьяне, жившее в убогих усадьбах и мечтавшее лишь о том, чтобы не разориться окончательно. Но всех их объединяло одно: они были людьми первого сорта по сравнению с «подлым сословием», как тогда называли всех, кто не был дворянином.
Почему же я считаю, что именно XVIII век стал вершиной несправедливости? Потому что раньше, в XVII веке, всё было как-то по-моему, более патриархально. Царь считался отцом народа, и хоть жизнь была тяжела, но была какая-то цель — служение государству. А в XVIII веке появилась роскошь, европейский лоск, просвещение, идеи равенства — и они стали ширмой для дикого, средневекового рабства. Контраст между петербургским Зимним дворцом, где витал дух свободы, и закопченной избой крепостного, которого завтра продадут за долги, стал невыносимым. Цивилизация и прогресс обслуживались теми, кто был лишен всего человеческого.
Именно в этом столетии, когда русский дворянин смотрел на Париж, он перестал видеть в своем рабе человека. Наивные мечты некоторых вельмож об освобождении крестьян разбивались о скалы экономической выгоды. Крепостной труд был бесплатным, а значит — сверхприбыльным. Империя строилась на костях. Это трагическое время, когда красота и зверство шли рука об руку. Конечно, несправедливость была всегда, но именно в XVIII веке она обрела свой самый цветущий, самый циничный вид, когда одни люди могли законно считать других своей собственностью. Поэтому я и считаю это столетие самым несправедливым. За его бархатом и кружевами слишком ясно слышен звон цепей.