Сочинение «Какой чистый, какой русский!» — Есенин глазами Горького

Когда я впервые прочитал фразу Алексея Максимовича Горького о Сергее Есенине: «Какой чистый, какой русский!» — мне показалось, что эти слова сказаны не великим пролетарским писателем, а простым человеком, который вдруг увидел чудо. Горький был старше Есенина на двадцать пять лет, он уже объездил полмира, написал «На дне» и «Песню о Буревестнике», встречался с Лениным и Толстым. Казалось, его уже ничем не удивить. Но пришёл рязанский парень в сапогах и поддёвке, прочитал стихи — и у Горького ёкнуло сердце. Почему? Потому что в этой фразе — весь Есенин. Не просто талантливый поэт, а что-то большее. Живая душа России, которая говорила его голосом.
Горький вспоминал, что Есенин произвёл на него странное впечатление. С одной стороны — деревенский парень, чуть хитроватый, с лукавым прищуром. С другой — когда он начинал читать стихи, лицо его менялось. Он становился не просто красивым — он становился прозрачным. Горький писал, что Есенин не читал, а «пел», и в голосе его слышалась такая глубокая тоска, такая щемящая нежность, что хотелось плакать. И вот это удивительное сочетание — внешняя простота, даже некоторая разухабистость, и внутренняя, почти болезненная чистота — поразило Горького больше всего. Он увидел в Есенине не просто крестьянского поэта, а человека, в котором бьётся сердце всей России. Не той, парадной и официозной, а настоящей — с её берёзами, избами, с её горькой судьбой и бесконечной песней.
Особенно Горького тронуло, как Есенин относился к своей родине. Для него Россия была не просто словом. Он её чувствовал кожей. Когда он писал про «страну берёзового ситца», он не выдумывал красивые метафоры. Он видел эти берёзы, вдыхал их запах, слышал, как шумят их листья. Горький, который сам прошёл через ужасы босяцкой жизни и знал, что такое настоящая грязь и нищета, вдруг заметил, что Есенин умеет находить красоту даже в самом простом. В его стихах нет фальши. Он не притворяется бедным крестьянским сыном, он им был. И эта искренность подкупала Горького. Он писал, что Есенин «редкий, удивительный поэт», потому что его стихи — это не литература, это сама жизнь, выплеснутая на бумагу. Помните его знаменитое: «Выткался на озере алый свет зари...»? Читаешь — и видишь этот алый свет, чувствуешь туман, слышишь, как где-то далеко плачет иволга. Горький понял: так писать может только человек, для которого родина — это не место жительства, а состояние души.
Но Горький, как мудрый человек, увидел и трагедию Есенина. Он понимал, что такая чистота и ранимость не могут долго жить в жестоком мире. Россия начала двадцатого века раздиралась войнами и революциями. Старый мир рушился, а новый был непонятен и страшен. Горький видел, как Есенин мечется, пытается найти себя то в «кабацкой Москве», то в заграничных поездках. Но с собой не убежишь. И вот этот разрыв между мечтой и реальностью, между желанием любить весь мир и неспособностью найти в нём место — это и было, по мысли Горького, главной трагедией поэта. Он называл Есенина «органом, созданным природой для поэзии», но орган этот был слишком хрупким. Есенин не умел защищаться от грубости, от пошлости, от злобы. Он принимал всё близко к сердцу, и сердце это не выдержало.
Мне кажется, что в горьковском «Какой чистый, какой русский!» спрятан не просто комплимент. Это диагноз. Это определение самой сути гения Есенина. Русский — значит настоящий, не поддельный. Чистый — значит не запятнанный ложью и корыстью. Есенин был таким до самого конца. Даже когда он пил, даже когда скандалил, даже когда писал отчаянные строки «Я последний поэт деревни», — в этом не было фальши. Это был крик души, которая задыхалась в городе, в железном веке, в мире машин и борьбы за власть. Горький, сам прошедший через искушение славой и деньгами, как никто другой понимал цену этой чистоте. Ему было больно смотреть, как гибнет талант, но он не мог не восхищаться тем, что Есенин остался собой.
Я думаю, что фраза Горького — это ещё и ключ к пониманию того, почему Есенина любят до сих пор. Ведь мы любим в нём не просто стихи про природу. Мы любим в нём эту боль, эту нежность, эту беззащитность. Когда я читаю «Не жалею, не зову, не плачу...», я почему-то всегда вспоминаю Горького. Ведь это тоже про чистоту. Про то, что всё проходит, а душа остаётся. Есенин как будто специально оставил нам самого себя — без прикрас, без масок. И Горький это заметил одним из первых. Он не сказал: «Какой талантливый!» — это бы звучало банально. Он сказал: «Какой чистый, какой русский!» — и этим всё объяснил. Потому что талант может быть у многих, а вот такая душа — только у одного. И душа эта навсегда останется с нами, как то самое «первое снежное утро» в его стихах — чистое, светлое и бесконечно родное.