Сочинение Шоковая терапия — это ошибка или единственный выход?

В девяностые годы моя бабушка часто ставила на стол пустую кастрюлю. Не в знак голода, нет. Она ставила её, чтобы я, маленький, видел: вчера в ней варился суп, завтра тоже будет, а сегодня — пусто. «Вот, сынок, — говорила она, — шоковая терапия». Я тогда думал, что это когда врач бьёт током больного, чтобы тот выздоровел. Оказалось, током били всю страну.
Помню, как папа принёс домой несколько пачек денег. Не купюр, а именно пачек — таких толстых, что они не помещались в кошелёк. «Зарплата за три месяца», — сказал он. А на следующий день на эти деньги можно было купить только буханку хлеба и две пачки пельменей. Мама плакала. Она складывала эти разноцветные бумажки в обувную коробку, и коробка эта, как живая, съедала наше будущее. Для меня, пятилетнего, шоковая терапия была вот такой: папа злой, мама в слезах, а кастрюля пустая.
В учебниках истории потом я прочитал умные слова: либерализация цен, приватизация, монетаризм. Гайдар, чьё лицо с тех пор для меня навсегда слилось с образом усталого врача, который режет по живому. Спорят до хрипоты: кто-то кричит, что это была величайшая ошибка, что можно было менять экономику медленно, как лечить простуду чаем с малиной, а не класть пациента на операционный стол. Другие, щурясь, как старые дворники, говорят: «А иначе бы сгнили. Полки магазинов были пусты, люди стояли в очередях по полдня за куском мыла. Разруха была не в клозетах, а в головах и в пустых прилавках. Шок был нужен, чтобы выбить из нас эту советскую спячку».
И в этом споре, как мне кажется, правы и те, и другие. С одной стороны, та «терапия» убила миллионы сбережений. Она породила класс новых бедных — инженеров, врачей, учителей, которые в одночасье стали нищими. Она создала дикий капитализм, где бандиты были круче профессоров. Многие не выдержали: спились, сошли с ума, умерли от инфарктов. Разве может быть оправдана цена, которую заплатили наши бабушки, стоявшие с пустыми руками у разбитых витрин? Нет. Это не терапия, это ампутация без наркоза.
Но, с другой стороны, если посмотреть на те же прилавки. В 1991 году в магазинах было пусто, а к 1994-му, пусть по бешеным ценам, но появилось всё: от жвачки до импортной техники. Исчезли чудовищные очереди. Появилась возможность — страшная, рискованная, но возможность. Тот самый «челнок», который вез из Турции ширпотреб, начинал с нуля. Кто-то спился, а кто-то построил завод. Шоковая терапия — это как сломать заржавевший замок кувалдой. Замок открылся, но и дверь треснула. Была ли альтернатива? Может быть, лёгкий напильник, которым можно пилить десятилетиями? Но времени не было. Страна разваливалась, как старый дом во время землетрясения.
Я часто думаю о нашей соседке, тёте Зине. Она была учительницей математики. После реформ устроилась уборщицей. Плакала. Стыдно было. Но потом собрала деньги, открыла маленький продуктовый ларёк. Сейчас у неё небольшой сетевой магазин. Она говорит: «Я бы на зарплату учителя никогда ничего не накопила. Но этот шок… он выбил меня из болота. Научил выживать». И в то же время мой школьный учитель литературы, умнейший человек, спился и умер в нищете. Два человека, один шок. Один — взлетел, другой — упал.
Так что же это — ошибка или выход? Наверное, это приговор. Приговор нашей общей растерянности. Правы те, кто говорит, что не надо было обрушивать цены в один день, не создав социальной подушки. Это было жестоко. Но правы и те, кто говорит, что единственный способ вылечить застарелую гангрену — это ампутация. Медленное реформирование в условиях тотального распада государства, скорее всего, привело бы к ещё большему хаосу. Сравните с Китаем, где реформы были постепенными. Но там была жёсткая власть, а у нас — безвластие.
Выход, наверное, был. Но его никто не искал. Или не смог найти. А шоковая терапия — это как прыжок с горящего корабля. Можно разбиться о скалы, а можно доплыть до берега. Всегда трагично, когда приходится выбирать между плохим и очень плохим.
Теперь, глядя на пустую бабушкину кастрюлю, которая стоит у нас на антресолях уже как память, я понимаю: этот вопрос не имеет одного ответа. Для одних — это билет в новую жизнь, для других — смертный приговор. Шоковая терапия — это всегда про боль. И спустя тридцать лет мы всё лечим эти шрамы. Иногда мне кажется, что мы так и не поняли, кто мы после этого удара током — выжившие или те, кто всё ещё стоит в очереди за хлебом, только теперь с кредитной картой в руке. Наверное, это и есть главная ошибка той терапии: она нас разучила верить, что может быть по-другому. Без шока.