Сочинение Рассказ о жизни Гринева до начала осады крепости

Я, Петр Андреевич Гринев, уже немолодой человек, но до сих пор с замиранием сердца вспоминаю свою юность. Сейчас, глядя в тихое сентябрьское небо из окна своего симбирского поместья, я словно снова чувствую себя тем самым шестнадцатилетним недорослем, для которого весь мир казался огромной и манящей книгой. И самое яркое в той книге — начало моей службы, моя дорога в Белогорскую крепость, которая навсегда изменила меня.
Детство мое протекало беззаботно и весело. Батюшка, Андрей Петрович, человек суровый и честный, служил при графе Минихе, а вышел в отставку премьер-майором. Матушка, Авдотья Васильевна, была женщиной кроткой и любящей, и от нее я унаследовал мягкость сердца. Жили мы в деревне, в окружении полей и лесов. До двенадцати лет я был предоставлен сам себе, бегал с дворовыми мальчишками, лазил по голубятням и почем зря гонял голубей. А потом батюшка, следуя моде того времени, нанял мне учителя — француза Бопре. Бопре был, надо признаться, не самый лучший педагог. В своем отечестве он был парикмахером, потом солдатом, а в России, по его собственным словам, «учеником». Более всего на свете он любил сладкое вино и девичьи хороводы, а до науки ему не было никакого дела. Меня он учил болтать по-французски и играть на клавесине, но толку от этого было мало. Мы с ним скорее были товарищами по шалостям, чем учителем и учеником. Зато я научился от него весьма недурно фехтовать, что впоследствии мне очень пригодилось.
Но всему приходит конец. Когда мне пошел семнадцатый год, батюшка, застав меня в крайне неприглядном виде (я смастерил из географической карты змея и запускал его в небо), окончательно рассердился. Он прогнал горе-учителя и решил, что пора мне, наконец, служить Отечеству. Матушка мечтала, что я останусь в столице, в гвардии, но батюшка был непреклонен. «Чему научится он, служа в Петербурге? Мотать да повесничать? — говорил он. — Нет, пусть-ка он понюхает пороху, пусть потянет лямку в настоящей армии. В Оренбург!» И вот вместо парадного мундира и веселой столичной жизни меня ждала дорога в далекую и глухую крепость.
Сборы были недолгими. Матушка, плача, собрала мне узелок с бельем и теплыми вещами, сунула в карман несколько монет. Батюшка же дал мне не деньги, а свое благословение и строгий наказ: «Служи верно, кому присягнешь; слушайся начальников; за их лаской не гоняйся; на службу не напрашивайся, от службы не отговаривайся; и помни пословицу: береги платье снову, а честь смолоду». Эти слова, сказанные суровым голосом, я запомнил на всю жизнь, хотя тогда, в семнадцать лет, не до конца понимал их глубокий смысл. Вместе со мной отправился мой верный слуга и друг Савельич, старый крепостной крестьянин, который нянчил меня с младенчества. Он был ворчлив, но бесконечно предан мне и моей семье.
Дорога до Оренбурга была долгой и тоскливой. Мы ехали в кибитке, пыльные тракты тянулись бесконечной лентой, мелькали унылые станции. В Оренбурге генерал, вместо того чтобы оставить меня при штабе, направил меня в Белогорскую крепость — еще дальше, в глушь Киргизской степи. Признаться, я был разочарован. Я представлял себе крепость как грозную твердыню с бастионами, рвами и пушками, а меня ждала всего лишь деревушка, обнесенная бревенчатым забором. Но самое удивительное случилось по дороге.
Из-за сильного бурана мы сбились с пути. Метель была такая, что не видно было ни зги. Савельич, кляня все на свете, уже готовился замерзнуть в степи, как вдруг нам встретился незнакомец. Это был чернобородый мужик с живыми, сверкающими глазами. Он вывел нас к постоялому двору. В благодарность я подарил ему свой заячий тулуп, который ему, бедному, был явно мал. Мне было жаль его, он так дрожал от холода. Савельич, конечно, ворчал, что тулуп новый и дорогой, а я разбрасываюсь подарками. Но я чувствовал в этом человеке что-то особенное, какую-то скрытую силу и тайну. Этот случай, как потом оказалось, стал пророческим. И вот, наконец, мы добрались до места. Я подъезжал к Белогорской крепости, даже не подозревая, что здесь, в этой глуши, меня ждут не только скука и однообразие, но и настоящая любовь, настоящая дружба и, увы, настоящие испытания.
Первое впечатление было, честно говоря, унылым. Крепость оказалась простой деревней, а вместо грозного гарнизона меня встретили несколько старых инвалидов, ковыляющих с метлами, и деревянная пушка, которая, как я узнал, стреляла горохом. Комендант, капитан Миронов, оказался простым и добрым стариком, его жена, Василиса Егоровна, управляла всем в доме и в крепости, словно в своем имении. Здесь не было столичной чопорности. Люди жили одной дружной семьей. И среди них я сразу заметил Машу. Марья Ивановна, дочь коменданта, поначалу показалась мне простой и застенчивой девушкой. Но чем больше я на нее смотрел, тем больше понимал, что она — само очарование и чистота. В ее больших голубых глазах, в ее скромной улыбке было что-то такое, отчего сердце мое начинало биться чаще. Затворническая жизнь в крепости вдруг перестала казаться мне наказанием. Каждый день, проведенный в обществе этого милого семейства, в беседах с добрым комендантом, в чтении французских романов, которые я нашел у Швабрина, и, конечно, в тихих разговорах с Машей — все это наполняло мою душу покоем и радостью. Я еще не знал, что эта идиллия — лишь затишье перед бурей. Но даже тогда, до начала осады, я чувствовал, что здесь, в этой забытой Богом степной крепости, моя честь и моя любовь будут подвергнуты самому страшному испытанию. И я был готов к нему, ведь в сердце у меня жили слова отца, а в душе — чистый образ Марии Мироновой.