Сочинение XIX век, Лондон, бал в особняке

Зимний вечер опустился на Лондон, как бархатное покрывало, расшитое алмазами редких фонарей. Карета, в которой мы ехали с матушкой, мерно покачивалась на рессорах, и я, прижавшись носом к запотевшему стеклу, пытался разглядеть сквозь белую пелену тумана силуэты прохожих. Они спешили, кутаясь в длинные сюртуки и шали, а я чувствовал себя так, будто мы плывем в огромной позолоченной раковине по молочной реке. Сердце мое колотилось где-то у самого горла: сегодня вечером мы ехали на бал. Не просто на танцы в знакомый дом, а в самый настоящий особняк герцога Веллингтонского, о котором говорил весь город.
Когда наша карета остановилась перед гигантским зданием из серого камня, у меня перехватило дыхание. Тысячи свечей горели в высоких окнах, превращая особняк в огромный светящийся корабль. Лакеи в ливреях цвета бордо, с напудренными париками, распахнули дверцы. Матушка поправила мой воротничок и строго шепнула: «Держи спину прямо, Эдвард, и помни, что ты — джентльмен». Я кивнул, хотя внутри все трепетало от страха и предвкушения. Мы поднялись по широкой мраморной лестнице, устланной малиновым ковром. Стены были украшены портретами суровых предков в тяжелых золотых рамах, и их глаза, казалось, следили за каждым моим шагом.
Вход в бальную залу был подобен прыжку в другой мир. Огромная комната с высоченными, под самый потолок, сводами, казалась мне дворцом волшебного короля. Сотни свечей в хрустальных люстрах лили свет, который дробился на тысячу искр, отражаясь в бриллиантах дам и золоченой лепнине на стенах. Воздух был наполнен невероятной смесью запахов: воска, духов, цветов и легкого аромата пудры. Оркестр, расположившийся на специальном возвышении, играл что-то торжественное и плавное — кажется, вальс. Пары кружились в центре зала, и мне казалось, что это не люди, а прекрасные бабочки в шелку и атласе, которых закружил ветер музыки. Дамы в платьях всех цветов радуги, с пышными кринолинами и кружевными веерами, выглядели как ожившие цветы из оранжереи. Джентльмены во фраках стояли группами, обсуждая лошадей или политику, но их глаза то и дело косились на танцующих красавиц.
Я стоял у колонны, чувствуя себя маленьким и неловким. Мой новый, сшитый специально для этого вечера, фрак казался мне тесным, а руки, привыкшие держать книги и перья, не знали, куда себя деть. Матушка уже уплыла в круг подруг, оставив меня одного с моей неуверенностью. Я смотрел на танцующих, и мне было и страшно, и завидно. «Вот бы научиться так же легко порхать, — подумал я, — и не бояться, что наступишь на ногу какой-нибудь леди или перепутаешь фигуру мазурки».
И вдруг я увидел Её. Она стояла у высокого окна, чуть в стороне от общего веселья. В руках у нее был веер из слоновой кости, который она нервно перебирала тонкими пальчиками. Ее платье было небесно-голубого цвета, как это странное лондонское небо зимой, которое иногда проглядывает сквозь тучи. Светлые локоны были уложены в затейливую прическу, а глаза... они были огромными и темными, как две вишни, и в них читалась такая же неуверенность, какую чувствовал я сам. Она была дочерью какого-то провинциального баронета, приехавшая в столицу впервые, как объяснил мне проходящий мимо знакомый. Меня словно толкнуло что-то. К горлу подкатил ком, но я, вспомнив наставления матушки, набрался смелости и подошел.
— Мисс… Элизабет, кажется? — мой голос прозвучал хрипло. — Не желаете ли прогуляться по галерее? Там, говорят, выставлены замечательные картины, и воздух прохладнее. Второй танец будет еще не скоро.
Она подняла на меня свои глаза, и в них мелькнула благодарность. Она кивнула, и мы вышли из душного зала в длинную, почти пустую галерею. Здесь действительно было тише, и свет от канделябров был мягче, желтее. Мы шли молча, разглядывая портреты охотничьих сцен и пейзажи старой Англии. Я чувствовал запах ее духов — легкий, цветочный, похожий на запах сирени. Она первой нарушила тишину тихим голосом, в котором слышался лёгкий акцент её графства:
— Так много людей… и все такие важные. Здесь страшно сделать неверное движение. Даже веер в руках тяжелеет.
— Мне тоже страшно, — признался я вдруг, сам удивляясь своей откровенности. — Я лучше прочитаю сто страниц лекций по географии, чем выйду сейчас в центр зала под взгляды всех этих герцогов и леди.
Она улыбнулась, и эта улыбка озарила ее лицо, сделав его по-детски беззащитным. — География? Это так необычно. А я всю жизнь мечтала увидеть Лондон, и вот теперь… стою и чувствую себя маленькой мышкой.
Мы проговорили, наверное, целую вечность. Оказалось, что она тоже любит стихи Теннисона, а я знаю, где продаются лучшие цветы на Ковент-Гардене. Я рассказывал ей про старые книжные лавки, где пахнет пылью и тайнами, а она — про свой сад в деревне, где розы цветут так буйно, что утром стены дома становятся лиловыми. В галерее стало теплее, исчез холодный мрамор. Для нас двоих весь шумный бал перестал существовать. Мы стояли у окна, и нам было хорошо. Но тут маятник часов пробил полночь. Мелодия в зале сменилась. Мы услышали призывные звуки котильона.
Неожиданно я, сам не свой, взял её за руку. Она не отняла. Вместе мы пошли обратно, к сияющей толпе. Когда мы вошли в зал, оркестр заиграл вальс. Я не знал, что делать. Моя голова кружилась. И тут я толкнул плечом какого-то толстого полковника, который проходил мимо с бокалом шампанского. Брызги пролились на ее голубое платье, женщина ахнула. Я оцепенел от ужаса. Весь мой героизм и смелость испарились. — Простите… мисс Элизабет! Я такой неловкий! — выпалил я, готовый провалиться сквозь паркет.
Но она вдруг звонко рассмеялась, прикрыв рот веером. — Не переживайте, мистер Эдвард. Это всего лишь шампанское. Ткань высохнет. Зато я теперь точно запомню этот вечер. Разве вы не видите? Это самое веселое происшествие на этом скучном празднике жизни!
В этот момент я понял, что влюбился. Мне стало все равно на толстых тетушек, смотрящих на нас осуждающе, и на важных лордов. Я взял её за руку, и мы, вопреки этикету, и вопреки пролитому шампанскому, шагнули в круг вальсирующих. Мы двигались неуклюже, путались в ногах, наступали друг другу на туфли, но мы смеялись. Потолок особняка с расписными амурами кружился над нашими головами, свечи расплывались в светящиеся точки, а музыка играла громко, заглушая шепот света.
Домой я возвращался на рассвете. Туман рассеялся, и Лондон был холодным, серым, но в душе моей горело солнце. Я вез в руке маленький кружевной платок, который она «случайно» обронила у кареты. Я понимал, что завтра меня ждет обычная жизнь, учебники и чопорный обед с тетушкой. Но в памяти моей навсегда остался этот бал в золотом особняке, смех девушки с глазами-вишнями и сладкий ужас от того, что мир, оказывается, может быть вот таким прекрасным, как в сказке, даже если ты всего лишь неловкий мальчишка, который боится вальса.