Сочинение Футуризм и его влияние на русскую литературу

Наверное, каждый, кто ходит в школу, слышал имена Маяковского и Есенина. Их стихи звучат мощно и звонко. Но если Есенин — это про берёзы и грусть по уходящей деревне, то Маяковский — это совсем другое. Он громкий, резкий, он будто кричит с огромной трибуны. И именно он стал главным лицом удивительного и шумного направления в искусстве, которое называлось футуризм. Это слово происходит от латинского «futurum», то есть «будущее». Футуристы были влюблены в это будущее. Они с восторгом смотрели на паровозы, аэропланы, заводы и города, которые росли как на дрожжах. Им казалось, что старый мир с его тихими библиотеками, спокойными стихами и музейной тишиной должен быть сметён, как ненужный хлам. Они хотели создать новое искусство для нового человека — быстрого, сильного, техничного.
Русский футуризм родился не на пустом месте. Он пришёл из Италии, где поэт Филиппо Маринетти написал свой знаменитый «Манифест футуризма». Он прославлял скорость, риск, агрессию и называл даже войну «гигиеной мира». Русские поэты подхватили эту идею, но сделали её своей, особенной. В 1912 году в России вышел манифест под дерзким названием «Пощёчина общественному вкусу». Его подписали Давид Бурлюк, Алексей Кручёных, Владимир Маяковский и Велимир Хлебников. Они с вызывающей гордостью заявляли: «Бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч. и проч. с Парохода Современности». Это был вызов всей классической культуре. Им было тесно в старых рамках, они хотели ломать язык, смешивать слова, придумывать новые.
Что же было главным в их творчестве? Во-первых, это бунт против всего привычного. Они не просто писали стихи — они эпатировали публику. Выходили на сцену в нелепых костюмах, с нарисованными лицами, читали громко, почти выкрикивали строки. Их целью было не умиротворить читателя, а ошеломить его, встряхнуть. Во-вторых, они экспериментировали со словом. Алексей Кручёных утверждал, что его заумное стихотворение «Дыр бул щыл» выражает больше, чем вся поэзия Пушкина. Они отказывались от красивых, «бархатных» слов, предпочитали им грубые, уличные, заводские. Слово для них было не просто средством, а материалом, как глина для скульптора. Его можно было коверкать, дробить, склеивать заново.
В-третьих, и это очень важно, они были увлечены урбанизмом. Город с его грохотом, огнями, толпой и машинами стал главным героем их стихов. Вслушайтесь в строки раннего Маяковского: «Вывескам кровью пролитой залит город…» Или: «Бульварам и площади было не странно видеть на зданиях синие тоги». Всё это — не спокойные пейзажи, а калейдоскоп резких образов, движущихся, ломаных, как отражение в кривом зеркале. Поэт здесь уже не нежный певец, а «грубый гунн», голос улицы и толпы.
Были в футуризме и разные течения. Например, эгофутуристы во главе с Игорем-Северянином. Они тоже воспевали будущее, но делали это с изяществом и самовлюблённостью. Вспомните его знаменитое: «Я, гений Игорь-Северянин, своей победой упоён…» Это был футуризм, одетый в экзотические наряды и говорящий о лилиях и ананасах. А были «будетляне» во главе с Велимиром Хлебниковым, которого называли «Колумбом новых поэтических материков». Он уходил в глубины языка, искал его мистическую основу, создавал новые мифы из древних славянских корней. Его поэзия сложна и похожа на странный, вещий сон о судьбах мира.
Грянула революция 1917 года. И тут футуристы, которые всегда звали разрушать старое, почувствовали, что их час настал. Они искренне поверили, что революция — это и есть то самое «будущее», которое они предсказывали. Многие из них с энтузиазмом пошли служить новой власти. Маяковский стал её главным поэтическим голосом. Он писал агитационные плакаты «Окна РОСТА», где стихи и рисунки звали на борьбу, высмеивали врагов, объясняли политику. Его стих «Левый марш» стал гимном: «Товарищ, винтовку держи, не трусь! Пальнём-ка, товарищ, в Святу́ю Русь…» Футуризм, с его пафосом разрушения и верой в технический прогресс, на время слился с революционной стихией.
Но постепенно стало ясно, что новому государству нужно не столько экспериментальное искусство, сколько понятная, ясная пропаганда. Футуристы с их сложными выкрутасами и требованием вечного бунта стали неудобны. Их обвинили в том, что они непонятны простому народу. На смену им пришёл социалистический реализм с его чёткими правилами: герой, труд, светлое будущее. Футуризм как единое мощное движение начал сходить на нет. Трагическая судьба его главного голоса, Владимира Маяковского, который, по распространённому мнению, не выдержав внутреннего разлада с новой реальностью, покончил с собой, стала символом конца целой эпохи.
Так каково же влияние футуризма на русскую литературу? Оно огромно и, как ни странно, живет до сих пор. Во-первых, футуристы раскрепостили поэтический язык. Они доказали, что в стихах может звучать не только лирика, но и грохот трамвая, скрежет железа, речь митинга. Они вернули поэзии энергию и силу прямого воздействия. Во-вторых, они показали, что поэт может быть не отстранённым созерцателем, а активным участником жизни, почти рабочим или солдатом слова.
В-третьих, их формальные эксперименты стали школой для многих поэтов XX века. Приёмы остранения, неожиданные метафоры, игра со звуком и шрифтом — всё это вошло в арсенал литературы. Даже когда футуристов ругали и запрещали, их находками тайно пользовались. Например, поэты-обэриуты (Даниил Хармс, Александр Введенский) в 1920-30-е годы продолжали линию словесной игры и абсурда, идущую от Хлебникова и Кручёных.
И, наконец, футуризм оставил нам важнейшую мысль: искусство не должно стоять на месте. Оно должно искать, дерзить, пробовать новое, даже если это кому-то не нравится. Они напоминали, что литература — это не музей, а живой организм, который должен меняться вместе со временем.
Сегодня, в наш век цифровых технологий, интернета и космических полётов, идеи футуристов звучат удивительно современно. Их восторг перед техникой, их попытки найти язык для быстро меняющегося мира — всё это близко и нам. Когда мы читаем Маяковского, мы чувствуем не просто исторический документ, а взрывную энергию, страсть и веру в то, что словом можно изменить мир. Он, как и его товарищи-футуристы, может нравиться или раздражать, но его невозможно не услышать. Он навсегда врезал свою «тропу, громкогласую, ясную» в историю русской литературы, доказав, что поэзия — это не только про душевные переживания, но и про сталь, бетон, скорость и громкий, требовательный голос нового дня.