Можно ли Екатерину II назвать просвещенной императрицей? Почему?

Портрет императрицы Екатерины Великой в парадном уборе смотрит на нас с учебника истории строго и с некоторой усталой мудростью. Её правление окутано славой побед, блеском дворцов и одновременно множеством вопросов. Часто её называют «просвещенной государыней». Но что это значит? И можно ли действительно считать её таковой, глядя на противоречия её долгого правления?
Чтобы ответить, нужно понять само слово «просвещенный». Восемнадцатый век был эпохой Просвещения. Философы вроде Вольтера, Дидро или Монтескьё говорили, что разум — главная сила человека. Они верили в законы, которые должны быть одинаковы для всех, в образование, в науку, в ограничение власти монарха ради блага народа. Правитель, который читает таких философов, переписывается с ними и пытается хоть немного воплотить их идеи в своей стране, и называется «просвещенным монархом». И вот здесь начинается самое интересное в судьбе Екатерины II.
С формальной точки зрения она была, пожалуй, самой просвещенной правительницей в Европе! Она вела долгую и лестную переписку с самим Вольтером, которого называла «мой учитель». Она покупала библиотеку Дидро, когда тому срочно потребовались деньги, и щедро оплатила её, оставив книги философу в пожизненное пользование. Её комоды в Зимнем дворце были завалены трудами философов. Она сама писала пьесы, сказки для внуков и даже серьезные заметки о законах. В 1767 году она созвала Уложенную комиссию — огромное собрание представителей разных сословий, чтобы создать новый, справедливый свод законов. Для них она написала свой знаменитый «Наказ» — толстый документ, где были собраны самые передовые идеи Монтескьё и других мыслителей о равенстве перед законом, предотвращении преступлений и гуманности. Это был удивительный по смелости текст для самодержавной России. Всё это — несомненные признаки просвещенного правления.
Но если мы оторвем взгляд от книг и писем и посмотрим на реальную жизнь России при Екатерине, картина становится сложнее и темнее. Возьмем тот же «Наказ». Когда делегаты Комиссии из разных уголков страны начали рассказывать о реальных проблемах — бесправии крестьян, произволе чиновников, — стало ясно, что красивые слова из Европы плохо сочетаются с русской действительностью. Комиссию тихо распустили, а «Наказ»… его запретили печатать в России как слишком вольнодумный! Получился парадокс: императрица сочинила просвещенный манифест, но не дала его прочитать своим подданным. Для Европы она была философом на троне, для России — самодержицей, знающей, что некоторые истины народу знать опасно.
Самое большое противоречие лежит в основе тогдашнего русского общества — в вопросе о крепостном праве. Просвещение говорило о свободе, достоинстве и естественных правах человека. А при Екатерине крепостное право достигло своего апогея, своего страшного расцвета. Крестьяне были окончательно превращены в бесправную вещь. Их можно было проиграть в карты, продать отдельно от семьи, сослать в Сибирь по whim (прихоти) барина. Знаменитый указ 1765 года разрешал помещикам ссылать крестьян на каторгу просто за неповиновение. Императрица, переписывавшаяся с гуманистами, подписала этот закон. Более того, она щедро раздавала государственных крестьян в частную собственность своим фаворитам и приближенным. Миллионы свободных душ были обращены в крепостных за годы её правления. Как же сочетается вера в разум и права человека с укреплением рабства? Это самый трудный вопрос для её образа «просвещенной государыни».
Кажется, здесь кроется разгадка. Екатерина была, прежде всего, практичным и очень умным политиком. Она была немкой на русском троне, захватившем его в результате переворота. Её власть всегда нуждалась в опоре. А главной опорой трона в России было дворянство. И чтобы быть сильной, чтобы править долго и稳固 (устойчиво), ей нужно было осыпать дворян милостями, укреплять их права. «Жалованная грамота дворянству» 1785 года сделала дворян привилегированным и свободным сословием. Это был шаг к правовому государству, но только для одного процента населения. А благополучие этого процента зиждилось на труде и несвободе остальных девяноста девяти. Её просвещенность была избирательной. Она вводила прогрессивные идеи там, где это укрепляло государство и не трогало основ: развивала образование, открывала новые школы и институты, поддерживала науки и искусства, основала Эрмитаж. Но прикасаться к социальным устоям, к крепостничеству — этому краеугольному камню дворянского благополучия — она не решалась. Это было бы политическим самоубийством.
Внешняя политика тоже плохо вяжется с мирными идеалами Просвещения. Бесконечные войны, блестящие победы Суворова и Ушакова, присоединение Крыма и земель на западе — всё это создавало мощную империю. Но разве философы воспевали завоевания? Они мечтали о мире между народами. Екатерина же строила великую державу старыми методами — силой и дипломатией. И здесь её «просвещенность» тоже отступала перед имперскими амбициями.
Так кто же она в итоге? Думаю, называть её просто «просвещенной императрицей» — значит упрощать. Но и отказывать ей в этом звании было бы несправедливо. Она была человеком своего сложного времени и своего невероятного положения. Екатерина II была блестящей актрисой на троне Европы, которая прекрасно играла роль ученицы философов. Но для России она была хозяйкой, которая, любуясь портретами Вольтера в кабинете, принимала жесткие и часто жестокие решения для укрепления страны, как она её понимала.
Её просвещенность была не в искоренении зла, а в попытке насадить добро поверх существующего порядка. Она строила школы, больницы, поощряла вакцинацию от оспы, развивала города. При ней расцвели русская культура, журналистика, архитектура. Санкт-Петербург стал одним из красивейших городов Европы. Это всё — плоды просвещенного подхода. Она верила в прогресс, но представляла его себе как движение сверху, управляемое мудрым монархом, а не как революцию снизу.
Поэтому на вопрос «Можно ли Екатерину II назвать просвещенной императрицей?» я отвечу: да, можно, но с огромной и важной оговоркой. Она была просвещенной императрицей в мире книг, идей и европейской светской беседы. Но в мире реальной русской жизни она была прежде всего самодержавной государыней, для которой стабильность империи и лояльность дворянства были важнее абстрактных идей свободы. Её величие — в этом умении сочетать несочетаемое: передовые идеи века с суровой российской действительностью. Её трагедия — в том, что разрыв между этими двумя мирами при ней стал только глубже, что в итоге взорвалось в будущем. Она посеяла семена просвещения в дворянской среде, из которых потом выросли декабристы, мечтавшие об ограничении той самой власти, которую она так старательно укрепляла. В этом и есть главное противоречие и удивительная сложность её фигуры: императрица-просветительница, заложившая интеллектуальную мину под здание того самого порядка, который она так стремилась сохранить.