Сочинение Оборона Севастополя от лица кубанца — участника событий

Сегодняшний день был удивительно ясным и тихим. Я сижу на бревне у нашей землянки, прислонившись спиной к теплой от солнца каменной стене укрепления, и пытаюсь записать все, что со мной случилось. Бумага у меня плохая, а чернила — и того хуже, вываренные из какой-то сажи. Но мне нужно это сделать. Чтобы помнили. Чтобы знали. Может, когда. И я пишу не как солдат, а как обычный парень с Кубани, из станицы Каневской. Мы, казаки, народ простой, землю любим, волю ценим. А тут — камни, море да война.
Я помню тот день, когда наш сотенный есаул построил нас на майдане и сказал: «Нужна помощь Севастополю. Кто поедет?». Молчали мы недолго. Практически вся сотня шагнула вперед. Мать потом плакала, отец молча кулаком по столу ударил — знал, что не удержать. Дорога была долгой. Когда же мы, наконец, увидели этот город, сердце у меня сжалось. Не от страха, а от какой-то горькой красоты. Белые дома амфитеатром спускались к синему-синему морю, корабли в бухте, как игрушечные. И вся эта красота была обвита дымом, изъедена окопами, опутана линиями траншей. Воздух здесь пах не полынью и нагретой землей, как у нас дома, а порохом, сыростью да чем кислым — морской водой смешанной с горелым.
Нас определили на четвертый бастион. Говорили, что это одно из самых опасных мест. На деле оказалось еще страшнее, чем в рассказах. Земля здесь была не землей, а какой-то мешаниной из глины, осколков, тряпок и чего-то нехорошего. Небо над головой часто не синее, а серое от дыма, и его постоянно прошивали траектории ядер. Сначала я дико пугался каждого свиста. Старые солдаты, севастопольские, уже привыкшие, только ухмылялись. Один, седой матрос с татуировкой якоря на руке, сказал мне: «Слышишь свист — живой ты еще. Которое не свистит, то твое и есть». Понял я эту мудрость не сразу.
Работали мы, не покладая рук. Ночью — восстанавливать брустверы, что днем враг разбивал. Днем — нести вахту, отбивать вылазки. Руки мои, привыкшие к косе и узде, огрубели от лопаты и камня. Но самое тяжелое было не это. Тяжело было привыкнуть к постоянной близости смерти. Она здесь была обыденной, как в полдень жара. Утром мог шутить с тобой сосед, а к вечеру его уже уносили на плащ-палатке, лицо накрыв. И нельзя было долго горевать, потому что его место тут же занимал другой, и стену держать надо.
Но странное дело — в этом аду находилось место и для удивительной человечности. Мы, кубанцы, держались вместе. Вечерами, в редкие часы затишья, кто-нибудь доставал гармошку — ту самую, что пронес через всю дорогу в полушубке. И тихо, чтобы не демаскировать позиции, наигрывал наши станичные песни. «Ой, ты, Кубань, ты наша Родина…». Горло сжималось так, что дышать трудно. Но песня собирала вокруг не только казаков. Подходили матросы, солдаты из центральных губерний, садились рядом, молча слушали. В этих тихих звуках была та самая Россия, которую мы все защищали: и ширь степная, и глушь лесная, и эти севастопольские скалы. Мы были разными, но здесь стали одним целым.
Однажды случилось то, что я запомню навсегда. На наш участок пошел штурм. Не обычная перестрелка, а именно штурм — густые цепи французов в синих шинелях. Мы отбивались отчаянно. Били в упор, кто чем мог — ружьями, камнями, штыками. В самый пекло я увидел, как молодой матрос, почти мальчишка, схватился с огромным зуавом. Силы были неравные. Я бросился к ним, но расстояние было в несколько шагов, а каждый шаг — под пулями. И вдруг, как из-под земли, вырос наш седой матрос, тот самый, с якорем. Он не закричал, не выстрелил. Он просто, как на борту корабля при швартовке, накинул на шею француза багор, что валялся рядом, и рванул на себя. Все было тихо, быстро и ужасно. Он спас мальчишку. Потом просто сел, вытер руки о брюки и сказал: «Работа, братцы, работа». В его глазах не было ни злости, ни торжества. Только усталость и необходимость. Тогда я понял, что такое настоящая оборона. Это не геройство с криками «ура!». Это тяжелая, черная, ежедневная работа, где цена за брак — жизнь твоих товарищей.
А еще были здесь герои, которых весь город знал. Видел я адмирала Корнилова, бегущего на бастион, подтянутый, стремительный, с горящими глазами. Его слова передавали из уст в уста. И видел, как потом несли его, смертельно раненого. Народу на улицах было — яблоку негде упасть, и все стояли без шапок, молча. Плакали старики, женщины. Потом был Нахимов. Его мы любили как-то по-
особенному, по. Он ходил по бастионам не как начальник, а как отец. Застегнет ли у солдата пуговица, поправит ли бинт, подбодрит ли шуткой. Он смотрел на нас, и казалось, что он видит каждого. И знает, откуда кто. Ко мне как. Он спросил: «Казачок, с Дона?». «С Кубани, ваше превосходительство!» — вытянулся я. «Что ж, и Кубань — сила. Держись, браток», — похлопал по плечу и пошел дальше, под свист ядер, как будто это была не война, а просто непогода. От такого внимания сердце горело, и готов был ты хоть в самое пекло.
Но силы наши таяли с каждым днем. Припасов не хватало, пороху — и того меньше. Помню, как приказали экономить заряды и стрелять только наверняка. Мы, казаки, охотники с детства, оказались тут в своей стихии. Выследить вражеского стрелка, подпустить поближе, сделать один точный выстрел — это было нам привычно. Но против пушек наша меткость была слабым утешением.
Самый страшный день настал в конце лета. Штурм был таким, что земля содрогалась непрерывно, а воздух стал густым и горячим, им невозможно было дышать. Казалось, что сам ад вырвался на поверхность. Мы дрались в полном смысле слова до последнего патрона, а потом — штыками, прикладами, ножами. Вокруг падали друзья. Падал и тот седой матрос — его накрыло прямым попаданием. От него почти ничего не осталось, только тот самый багор, торчащий из груды земли. Я поднял его и почему. Я сжал его древко, будто в нем осталась часть души того старика. В этом бою я был ранен в руку и в бок. Все поплыло перед глазами, и последнее, что я помню, — это то, как наш есаул, весь в крови, рвет на себе гимнастерку, чтобы сделать мне перевязку.
Очнулся я уже на перевязочном пункте, потом в госпитале — в каком. В подвале какого. Доме. Боль была тупой и всепоглощающей, но еще больнее была весть, которую шептали раненые: город оставляют. Переправляются на ту сторону бухты. Все, за что мы держались эти долгие месяцы, за что отдали столько жизней, — отдается врагу. Я не мог в это поверить. Казалось, вся наша оборона, весь наш труд, вся наша кровь — были напрасны. Горько и стыдно было до слез.
Меня переправили на Северную сторону с последними эшелонами раненых. Лежа на носилках на том берегу, я смотрел на горящий Севастополь. Факелами полыхали корабли, которые мы сами затопили, чтобы преградить путь вражескому флоту. Горели доки, склады, дома. Зрелище было одновременно страшное и величественное, как какая. Памятник нашей общей боли. И тогда я услышал, как старый артиллерийский офицер, сидевший рядом на камне со сломанной ногой, сказал своему молоденькому подпоручику: «Не плачь. Они город взяли. Но они не победили нас. Посмотри — они получают одни руины и пепел. А наша воля — цела. Они увидели, на что способен русский солдат. И этот урок они не забудут никогда».
Эти слова запали мне в душу. Да, мы отступили. Но мы не сдались. Мы выстояли 349 дней против всей мощи Европы. Мы показали, что есть вещи важнее, чем просто территория. Чувство долга, братство, упрямая, непобедимая сила духа. Мы были разными — матросы, солдаты, казаки. Но в эти месяцы мы стали одной плотью, одним целым — севастопольцами.
Теперь я выздоравливаю. Рука еще плохо слушается, шрам на боку тянет кожу. Багор того матроса лежит у меня под койкой. Я везу его с собой домой, на Кубань. Когда. В станицу, я расскажу все, как было. Расскажу не о поражении, а о великом стоянии. О том, как люди могут стать стеной. И пусть этот багор висит у нас в курене, рядом с дедовской шашкой. Чтобы помнили. Чтобы знали, что защищать свою землю — это тяжелая, черная, ежедневная работа. И что честь иногда стоит дороже жизни.
А море здесь, на Северной стороне, такое же синее, как и там. И ветер пахнет так же. Только теперь в этом запахе навсегда для меня смешались запахи пороха, крови, братского пота и несломленной воли. Это и есть запах моей Родины, которую я, кубанский казак, узнал и полюбил здесь, у севастопольских стен.