Сочинение «Толстый и тонкий» А. П. Чехова

На вокзале Николаевской железной дороги всегда шумно и суетливо. Паровозы выпускают клубы белого пара, пассажиры спешат к вагонам, носильщики громко перекликаются. В этой суматохе и происходит встреча двух старых друзей, которые не виделись много лет. Один из них — толстый, Михаил, только что пообедал на вокзале, и его губы блестели от масла, как спелые вишни. Он шёл, радостно улыбаясь. Другой — тонкий, Порфирий, только что вышел из вагона, навьюченный чемоданами и картонками. За ним семенила худенькая жена с длинным подбородком и сын-гимназист, щурящийся от солнца.
Увидев друг друга, они оба остолбенели от неожиданности, а потом радостно закричали. «Порфирий!» — «Миша! Друг детства!» — и они троекратно обнялись и расцеловались, глядя друг на друга слезящимися от умиления глазами. Оба были приятно ошеломлены. Они вспоминали, какими были в гимназии: как дрались, как смеялись, как проказничали. Тонкий даже вспомнил, как дразнили толстого «Геростратом» за то, что он папиросой прожег казённую книгу, а толстый в ответ напомнил, как тонкого звали «Эфиальтом» за то, что он любил ябедничать. Они смеялись от души, и казалось, что время отступило, и они снова те самые мальчишки в поношенных гимназических мундирчиках.
Тонкий, Порфирий, с гордостью начал рассказывать о своей жизни. Он служит коллежским асессором, имеет орден Станислава, но жалованье маленькое, поэтому подрабатывает, вырезая из дерева портсигары. Его жена, Луиза, даёт уроки музыки. Он представлял свою семью с такой важностью, как будто они были царскими особами. Толстый, Михаил, слушал его с добродушной улыбкой, явно радуясь успехам старого товарища.
Но вот тонкий спросил: «А ты, я слышал, уже в тайные?» И тут произошло то, что перевернуло всё с ног на голову. Толстый скромно ответил: «Да, я уже тайный советник… И две звезды имею». И мир Порфирия рухнул в одно мгновение. Его лицо сначала окаменело, потом скривилось во всю ширь самой широкой улыбки. Он вдруг съёжился, сгорбился, сузился. Его чемоданы, картонки и футлярки как будто тоже съёжились и поморщились. Даже длинный подбородок его жены стал ещё длиннее. А сын Нафанаил вытянулся во фрунт и застегнул все пуговицы своего гимназического мундира.
«Ваше-ство… — залепетал тонкий. — Очень приятно-с… Друг, можно сказать, детства и вдруг вышли в такие вельможи-с! Хи-хи-с». Толстый поморщился от этой перемены. Он попытался вернуть прежний тон, сказав: «Ну, полно… Зачем этот тон? Мы с тобой друзья детства — и к чему тут это чинопочитание!» Но тонкий уже не мог остановиться. Он лишь крякнул и добавил: «Милостивое внимание вашего-ства… вроде как бы живительной влаги…»
В его речи появилось это рабское «с», его смех стал подхалимским «хи-хи-с», его спина согнулась в почтительном поклоне. Он представил жену уже не как Луизу, а как «супругу мою, лютеранку, некоторым образом», а сына — как «Нафанаила, воспитанника третьего класса». Он уже не был старым другом. Он стал мелким, жалким чиновником, который видит перед собой не Мишу, а «ваше превосходительство», важную птицу, перед которой нужно трепетать и унижаться.
Толстому стало противно. Ему было искренне жаль Порфирия, жаль этой утраченной простоты и дружбы. Он протянул руку для прощания, но тонкий, вместо того чтобы пожать её, пожал только три пальца и низко поклонился. Жена тонкого улыбнулась подобострастной улыбкой, а гимназист Нафанаил шаркнул ногой и уронил фуражку. Все трое были приятно ошеломлены, но уже не радостью встречи, а величием чина своего бывшего однокашника.
Когда толстый, отвернувшись, ушёл, тонкий ещё долго смотрел ему вслед, сгорбленный и сияющий. Он был счастлив. Он только что говорил с самим тайным советником! И это счастье было сладким и в то же время очень горьким для нас, читателей. Потому что мы понимаем: их дружба умерла. Её убило не время и не расстояние, а «чин», эта невидимая, но прочная стена, которую воздвигло между людьми общество.
В этом и заключается главная мысль чеховского рассказа. Чехов, как врач, ставит диагноз болезни своего времени — чинопочитанию, рабской психологии, которая уродует человеческие души. Тонкий не просто вежлив с начальством. Он внутренне сломлен. Он настолько привык к своей роли маленького винтика в огромной государственной машине, что уже не может быть другим. Его самоуничижение — это не маска, которую он надел на минуту. Это его настоящая суть, выкованная годами службы, страха и надежды на милость «высоких особ».
Чехов показывает это мастерски, через детали. Он не пишет длинных рассуждений о пороках общества. Он просто показывает, как меняется человек. «Приятельская физиономия» тонкого «искривилась во все стороны». Он «съёжился, сгорбился, сузился». Даже его вещи, эти картонки и футлярки, «съёжились и поморщились». Это гротеск, преувеличение, но оно нужно, чтобы мы яснее увидели, как душа человека сжимается и деформируется от страха и подобострастия.
А что же толстый? Он, казалось бы, сохранил человечность. Он не хотел этого чинопочитания, он поморщился, пытался остановить Порфирия. Но Чехов и здесь беспощаден. Да, толстому стало «противно», но он не сделал ничего, чтобы пробить эту стену. Он просто ушёл. Может быть, он тоже заражён этой системой, просто с другой стороны? Он принял правила игры. Он — успешный продукт этой системы, и его добродушие кончается там, где начинается лёгкое чувство брезгливости. Их встреча обнажила пропасть не только в чинах, но и в мироощущении. Толстый свободен внутри, а тонкий — вечный пленник.
Этот рассказ, написанный больше ста лет назад, удивительно современен. Разве сегодня нет «тонких» и «толстых»? Конечно, мы не кланяемся, не говорим «ваше-ство», но разве мы не меняемся иногда до неузнаваемости, встречая человека, который выше нас по должности, богаче, влиятельнее? Разве наша улыбка не становится иногда натянутой, а речь — неестественно почтительной? Чехов заставляет нас задуматься: а не гнём ли мы сами где-нибудь невидимую спину? Не предаём ли ради сиюминутной выгоды своё человеческое достоинство и простоту человеческих отношений?
История о толстом и тонком — это история о том, как система убивает в людях самое главное — умение видеть в другом, прежде всего, человека. Порфирий перестал видеть в Михаиле друга. Он увидел только мундир, чин, звезды на груди. И ради этого мундира он добровольно отказался от своей гордости, от памяти о счастливых годах детства, от равенства, на котором строится настоящая дружба. Он сам превратил себя в тень, в ничто.
Когда я закрываю книгу, мне грустно. Мне жаль того весёлого гимназиста Порфирия, который, наверное, мечтал о великом будущем. Куда он делся? Его съел тот самый коллежский асессор с орденом Станислава, забитый и запуганный жизнью. И мне кажется, что на вокзале в тот день расстались не два старых приятеля. Там один, толстый, ушёл в свою большую жизнь. А другой, тонкий, так и остался стоять на этом самом месте, сгорбленный, с застывшей на лице рабской улыбкой, навсегда пленник собственного страха и чинопочитания. И этот образ — один из самых сильных и печальных в русской литературе, напоминание о том, что самое страшное рабство — это рабство внутри собственной души.