Сочинение Характеристика Плюшкина в поэме «Мертвые души»

Когда читаешь "Мертвые души" Гоголя, сердце сжимается от одной фамилии — Плюшкин. Этот образ, пожалуй, самый страшный во всей галерее помещиков, потому что он не просто смешон или глуп, он — живая смерть, окаменевшая в человеческом облике. Если Манилов утопал в сладких мечтах, а Ноздрев кипел пустой энергией, то Плюшкин олицетворяет полный распад личности, конечную стадию духовной болезни, когда человек перестаёт быть человеком и превращается в раба своей собственной мании.
Впервые мы видим его имение глазами Чичикова, и картина открывается ужасающая. Дом похож на дряхлого инвалида: окна забиты, крыша прохудилась, только один уголок выглядел жилым. Вокруг царила "мёртвая бедность", но это была бедность особого рода — бедность посреди невероятного, душащего изобилия. Горы гнили на полях, амбары ломились от зерна, которое годами превращалось в камень, в кладовых ткани искажались, дерево и посуда обращались в пыль. Весь мир Плюшкина — это гигантское кладбище вещей, а сам он — его жадный и безумный сторож.
И вот появляется он сам. Чичиков долго не может понять, кто перед ним: баба или мужик? Существо в невообразимых лохмотьях, с подвязанной тряпкой вместо пояса и нечесаными, вымазанными седыми волосами. Лицо его было ничем не примечательно, кроме маленьких бегающих глаз, которые "ещё не потухли" и высматривали всё вокруг с подозрительностью мыши. В этой детали — весь ужас Гоголя: в этом развалившемся теле ещё теплилась жизнь, но какая! Жизнь инстинкта, жадности, паранойи. Плюшкин не просто старый скряга, он — призрак, пародия на человека.
Но Гоголь, как настоящий хирург души, не ограничивается внешним портретом. Он даёт нам заглянуть в прошлое Плюшкина, и от этого настоящее становится в тысячу раз страшнее. Когда-то это был бережливый, работящий хозяин, хороший семьянин. У него была любящая жена, дети, дом звенел голосами и смехом. Бережливость понемногу переросла в скупость, а после смерти жены щель в его душе расширилась. Он стал подозрительнее, злее. Дочь, ослушавшуюся и сбежавшую с офицером, он проклял. Сын, уехавший на службу, был им забыт. Оставшаяся дочь умерла, и Плюшкин остался один — сторож своего безмерного богатства и нищеты собственной души.
Теперь его жизнь подчинена одной страсти — накопительству. Он уже не просто копит, он собирает всё, что плохо лежит, и даже то, что лежит хорошо. Старый подошвы, рваный черепок, ржавый гвоздь, высохшее перо — всё это несётся в его кабинет, превращаясь в легендарную "кучу", гору мусора, среди которой он живёт. Эта куча — точный символ его сознания: хаос, где смешано ценное и ничтожное, где память о прошлом и реальность настоящего превратились в бесполезный хлам. Он крадёт у самих себя: у крестьян отбирает вёдра, топоры, заготавливает припасы в таких количествах, что они гниют на глазах. Его страсть бессмысленна и саморазрушительна. Он богат, как Крёз, но ест хуже последнего нищего, ходит в рубище, морит голодом и себя, и своих крепостных.
Самое пронзительное в образе Плюшкина — это остатки человечности, которые, как ржавые гвоздики, ещё торчат из его души. Когда Чичиков предлагает ему купить "мёртвые души", Плюшкин оживает. Его жадность находит выход, и он ощущает почти счастье. Он называет Чичикова "батюшкой" и "благодетелем", радуясь, что избавится от необходимости платить за умерших подать. Но даже в этом моменте его расчётливость и подозрительность не покидают его. Он торгуется, боится обмана, и в его глазах читается смесь восторга и страха. А потом, желая хоть как-то отблагодарить "редкого гостя", он совершает невероятный жест — предлагает подарить Чичикову… заветный сухарь из пасхального кулича, который принесла ему когда-то дочь. Этот засохший, заплесневелый сухарь, который он берег как драгоценность, — последний островок его былой жизни, последняя ниточка, связывающая его с миром живых людей, с любовью. Он готов расстаться с этой памятью, чтобы угодить выгодной сделке, но сам факт, что он её хранил, показывает: человек в нём ещё не совсем умер.
В разговоре о беглой дочере тоже мелькает искра. Он говорит о ней с холодным презрением, но упоминает, что у неё были хорошие детки… и вдруг на его деревянном лице появляется что–то похожее на свет, "подобие чувства". Но это чувство мгновенно гаснет, поглощаемое привычной жадностью. Он тут же интересуется, не нужны ли Чичикову материи на рубашку, снова превращая потенциально человеческий момент в возможность сбыта хлама. Эти вспышки и их мгновенное угасание делают Плюшкина не монстром, а трагической фигурой. Мы видим не злодея, а больного, неизлечимо больного человека, чья душа медленно и мучительно умирала, замурованная в склепе его мании.
Плюшкин — это итог, логический конец той дороги, по которой шли все гоголевские помещики. Манилов своей праздностью, Собакевич своей грубой вещностью, Коробочка своей тупой прижимистостью — все они в потенции несут в себе зародыш плюшкинской болезни. Он — крайняя степень омертвения, когда душа заменяется инстинктом накопления, когда все человеческие связи — любовь, семья, дружба — разорваны ради владения бесполезными вещами. Он не владеет своим богатством, оно владеет им. Он — раб, а не хозяин.
Гоголь называет его "прорехой на человечестве". Эта фраза страшная и точная. Он не просто плохой человек, он — дыра, пробоина в самой идее человечности. Его существование показывает, до какой пустоты, до какого небытия может опуститься душа, если она отказывается от любви, от добра, от движения. Он — живой мертвец, и его усадьба — царство смерти, где всё, даже изобилие, служит тлению.
Заканчивая размышлять о Плюшкине, чувствуешь не только отвращение, но и глубокую жалость, и тревогу. Жалость — к тому человеку, которым он мог бы быть. Тревогу — от понимания, что плюшкинство — это не только болезнь помещика XIX века. Это страшный духовный недуг, который может поразить любого. Когда человек начинает ценить вещи больше, чем людей, когда жадность и скупость становятся смыслом жизни, когда прошлое превращается в кладбище обид, а настоящее — в сборник ненужного хлама, в каждом из нас может проснуться маленький Плюшкин. Образ этого помещика — это набат, предупреждение, зеркало, в котором страшно увидеть даже отдалённое подобие самого себя. Гоголь заклеймил его не для того, чтобы мы посмеялись над чудаком, а для того, чтобы мы в ужасе спросили: "А нет ли и во мне этой прорехи?"