Сочинение Жизнь Беликова до Вареньки

Жизнь Беликова до встречи с Варенькой была похожа на аккуратно свернутую и убранную в футляр бумагу. Представьте себе серый осенний день, когда небо низкое, а воздух холодный и влажный. Таким было его существование. Он преподавал древние языки в гимназии, и казалось, что сама его профессия выбрана для того, чтобы оградить его от живого, настоящего времени. Греческий и латынь — это языки давно ушедших миров, строгие и неподвижные, как гранитные плиты. В них не было места неожиданностям, которые так пугали Беликова.
Его внешний вид был первым и самым заметным футляром. Даже в самую ясную и теплую погоду он выходил в калошах, с зонтиком и в теплом пальто на вате. Зонтик у него был в чехле, и часы в чехле из серой замши, и когда он доставал перочинный нож, чтобы очинить карандаш, то и тот хранился в своём маленьком футлярчике. Казалось, он и сам стремился спрятаться, укутаться, упаковать себя от всего мира. Его лицо, маленькое и бледное, как у пескаря, всегда было частично скрыто поднятым воротником. Он носил тёмные очки, фуфайку, и уши закладывал ватой. Когда он садился на извозчика, то приказывал поднимать верх. В этом было что-то музейное, будто он был хрупким экспонатом, боящимся света и сквозняка.
Но самый главный футляр был не снаружи, а внутри. Это был футляр для мыслей и чувств. Беликов жил по циркулярам и предписаниям. Для него не было просто правил, а были «циркуляры, запрещающие то-то и то-то». Если в циркуляре не было прямо сказано, что что-то можно, значит, это было нельзя. Эта простая формула управляла всей его жизнью. Выходить после девяти вечера? Нельзя, потому что не предписано. Читать книгу, не одобренную начальством? Страшно и невозможно. Даже мысль о чём-то неразрешённом заставляла его бледнеть и волноваться.
Его квартира была крошечной, как скворечник. Всё в ней говорило о желании закрыться от мира: диван, кровать, стол для проверки тетрадей. Лежа в постели, он укрывался с головой одеялом. В комнате было душно, пахло затхлостью и старой мебелью. Но ему там было спокойно. За его дверью кипела жизнь города: смех, споры, музыка, прогулки в воскресенье. Для Беликова всё это было источником тревоги. «А как бы чего не вышло» — эта фраза была его главной молитвой и главным страхом. Он произносил её по любому поводу: если в городе открывали новый драматический кружок или читальню, если гимназисты шалили, если сосед громко смеялся. Любое проявление свободы казалось ему подозрительным и опасным.
Его общение с людьми было тяжёлым и для него, и для них. Приходя в гости к коллегам, он садился и молчал, глядя своими маленькими глазками по сторонам. Он сидел час, другой, а потом, измучив всех своим молчаливым присутствием, уходил, называя это «поддержанием добрых отношений с товарищами». Но это была не поддержка отношений, а своеобразный надзор. Он был как живое напоминание о правилах. После его визита люди невольно начинали себя сдерживать: переставали громко говорить, не решались рассказать весёлую историю, откладывали невинную поездку за город. Он душил всё вокруг себя, даже не желая того. Его боязнь жизни была заразительной, как болезнь.
На работе он был придирчивым и педантичным. Древние языки он преподавал не как живую речь великих поэтов и мыслителей, а как набор мёртвых, но безопасных форм. Главным для него была не красота Гомера, а правильное склонение и спряжение. Если ученик ошибался в ударении, Беликов бледнел, как полотно, и тяжело вздыхал, будто эта ошибка угрожала всему миропорядку. Он терпеть не мог шума и резких движений в классе. Для него идеальный урок — это тишина, прерываемая только монотонным бормотанием учеников, зазубривающих параграфы. Его страх перед жизнью превращался в страх перед любым проявлением молодости и энергии.
Интересно, что при всей своей затворнической жизни он был обязан, по его же собственным правилам, посещать коллег. Он ходил по квартирам учителей, но эти визиты были похожи на обход дозорного. Он приходил не для того, чтобы разделить радость или печаль, а чтобы убедиться, что всё «как следует». Он замечал всё: незакрытую форточку (сквозняк вреден для здоровья!), неправильно висящую гравюру (не по инструкции!), громко тикающие часы (нарушают тишину!). Провинившимся он делал замечания тихим, но настойчивым голосом, от которого становилось не по себе. После его ухода хозяева вздыхали с облегчением, но надолго сохраняли ощущение, что за ними следят.
По воскресеньям он позволял себе маленькую «отдушину» — ходил вместе с другим учителем, Михаилом Коваленко, который был полной его противоположностью, шумным и весёлым. Но и эти прогулки были странными. Беликов шёл молча, погружённый в свои мысли, а Коваленко ругался от скуки. Казалось, Беликов выходил на улицу не для того, чтобы подышать воздухом и увидеть мир, а чтобы исполнить некий ритуал, предписанный для поддержания здоровья. Он не любовался природой, не радовался солнцу. Он лишь проверял, застёгнуты ли у него на все пуговицы пальто и не отсырели ли калоши.
Его одинокая жизнь порождала множество слухов и насмешек среди горожан. Его называли «человеком в футляре» и даже «глистом». Но за этими насмешками скрывалась и боязнь. Беликов, сам того не желая, держал в страхе не только себя, но и всю гимназию, даже весь город. Директор боялся его доносов, учителя — его язвительных замечаний о «несоответствии духу времени». Он стал живым воплощением контроля, ходячей инструкцией. И этот контроль был тем страшнее, что исходил не от злого человека, а от запуганного. Он не запрещал что-то со злорадством, а делал это от искреннего ужаса перед любым новшеством.
Иногда, в редкие минуты, сидя один в своей клетушке, он, возможно, задумывался: а что там, за стенами его футляров? Но мысль эта была так страшна, что он тут же гнал её прочь, закутывался потеплее и принимался за проверку тетрадей, где всё было ясно, подчинено правилам и не вызывало тревоги. Его мир был крошечным, но зато предсказуемым. В нём не было места любви, дружбе, спонтанной радости, риску. Не было музыки, кроме гимназического хора, распевающего казённые гимны. Не было литературы, кроме старых грамматик. Не было будущего, кроме бесконечного повторения одного и того же дня.
Так и текла его жизнь — размеренно, тихо, серо, как вода в застоявшемся пруду. Он не жил, а существовал, оберегая себя от малейшего дуновения настоящей жизни. Его прошлое было туманным, будущее — копией настоящего. Казалось, так будет всегда: калоши, зонтик, поднятый воротник, тихие шаги по коридорам гимназии, испуганный шёпот «как бы чего не вышло». Он был призраком, блуждающим среди живых людей, напоминанием о том, во что может превратиться человек, замуровавший себя в собственных страхах. И никто, даже он сам, не предполагал, что в эту отлаженную, мёртвую систему однажды ворвётся весёлый смех Вареньки, звук её песен и стук её каблучков, которые станут для его футлярного мира страшнее любой революции. Но до её появления была только эта бесконечная, серая, футлярная жизнь.