Сочинение О Гоголе

Когда я впервые взял в руки книгу Гоголя, мне показалось, что я открываю тяжёлый, окованный железом сундук, полный самых невероятных вещей. Оттуда на меня пахнуло то пылью уездных дорог, то дымом печных труб, то свежим ветром с днепровских круч. И среди всего этого я увидел людей — смешных, жалких, страшных, трогательных — таких живых, что, кажется, протяни руку и коснёшься грубого сукна чиновничьего вицмундира или расшитой рубахи запорожца. Николай Васильевич Гоголь — это не просто писатель из учебника. Это волшебник, который умел видеть необыкновенное в самом обыкновенном, и который заставил и меня, обычного школьника, посмотреть на мир его глазами.
Сначала это были глаза, полные весёлого, доброго смеха. Я читал «Вечера на хуторе близ Диканьки» и погружался в мир, где всё возможно. Там месяц, словно заправский парубок, гуляет по небу, а ведьмы летают на помеле, задевая звёзды. Там кузнец Вакула верхом на чёрте мчится в Петербург к самой царице за черевичками для капризной Оксаны. Это было так ярко, красочно и весело, будто я сам попал на сельскую ярмарку, слышал звон кованых поясов и песни девушек. Гоголь в этих рассказах — как мудрый дед, который, прищурившись, рассказывает у печки небылицы. Он не боится нечистой силы, потому что его герои — простые, честные и весёлые люди — всегда оказываются хитрее и сильнее любой чертовщины. Их любовь, смекалка и отвага побеждают всё. И я смеялся вместе с автором, восхищаясь этой силой жизни, которая бьёт ключом на страницах его ранних книг.
Но потом взгляд Гоголя стал меняться. Он стал пристальнее, острее, и в нём появилась грустинка. Я открыл «Миргород» и встретил двух старых друзей, Ивана Ивановича и Ивана Никифоровича. Сначала их ссора из-за ружья казалась мне смешной до слёз. «Вы, Иван Никифорович, гусак!» — какое обидное слово! Но чем дальше я читал, тем меньше хотелось смеяться. Ведь из-за пустяка, из-за глупого упрямства два когда-то близких человека превратили свою жизнь в бесконечную, унылую войну. Они старели, нищали, но не могли сделать шаг навстречу. И Гоголь уже не просто смеётся, он с болью и удивлением спрашивает: «Скучно на этом свете, господа!» Он показывает, как мелочь, пустяк может съесть целую человеческую жизнь, превратить её в нелепый и печальный фарс.
А потом был «Ревизор». Казалось бы, одна из самых смешных пьес на свете. Глухой уездный городишко, чиновники, которые в страхе перед проверкой принимают за важного столичного ревизора пустого хвастунишку Хлестакова. Как комично они суетятся, как лебезят перед ним, как дают взятки! Я хохотал, читая про городничего, который готов отдать за «высокого гостя» свою дочку, или про Бобчинского и Добчинского, чьей главной мечтой было только, чтобы об их существовании узнали в Петербурге. Но когда в финале наступает немая сцена, и все застывают в ужасе от вести о приезде настоящего ревизора, смех замирает на губах. Гоголь объяснял, что в этой пьесе он собрал в одну кучу всё дурное, что видел в жизни, чтобы всем стало понятно, над чем мы смеёмся. И становится страшно. Страшно оттого, что этот смех обличает не просто смешных людей, а целую систему, где царят ложь, чинопочитание и пустота. Хлестаков — это не просто проходимец, это зеркало, в котором с ужасом увидели своё ничтожество те, кто его боялся.
И вершиной этого пути, этой страшной и гениальной правды о человеке стал для меня «Шинель». История Акакия Акакиевича Башмачкина потрясла меня до глубины души. Это уже не смех, а тихая, всепроникающая печаль. Маленький, незаметный чиновник, вся жизнь которого — это переписывание бумаг. Его обижают, над ним смеются, он даже слова толком связать не может. Но у него появляется мечта — новая шинель. Ради неё он отказывает себе во всём: не зажигает свечи, не пи́шет чаю, ходит на цыпочках, чтобы не изнашивать сапоги. Эта шинель становится для него смыслом жизни, символом человеческого достоинства, которого у него никогда не было. И когда её крадут, мир для Акакия Акакиевича рушится. Его смерть — это не просто смерть бедного чиновника. Это гибель человека, у которого отняли последнюю, крошечную радость, его «подругу жизни».
Но Гоголь не останавливается и на этом. Он делает нечто невероятное. После смерти призрак Акакия Акакиевича начинает срывать шинели с прохожих, ища своего обидчика — «значительное лицо». И вот здесь я понял главное: Гоголь не просто жалеет «маленького человека». Он даёт ему голос. Даже после смерти, в образе призрака, его герой кричит о несправедливости. Эта повесть — не жалоба, а вопрос, обращённый ко всем нам: а видим ли мы тех, кто рядом? Замечаем ли их боль? Не мы ли сами, своим равнодушием, отнимаем у других их «шинели» — их надежды и достоинство? Когда я закрыл книгу, мне стало не по себе. Я огляделся вокруг и впервые задумался о том, сколько вокруг таких же тихих, незаметных людей, чью жизнь и мечты так легко не заметить или посмеяться над ними.
Читая Гоголя, я будто путешествовал вместе с ним по огромной и странной стране под названием Россия. Сначала мы веселились на её ярких, песенных окраинах, потом заглянули в захолустные уездные города, где время будто остановилось, а затем оказались в холодном, бездушном Петербурге — городе чинов и призраков. И везде Гоголь был не просто наблюдателем. Он любил эту страну и её людей какой-то мучительной, болезненной любовью. Он смеялся над ними, потому что видел все их недостатки, но этот смех был похож на слёзы. Он хотел, чтобы его читатели, посмеявшись над персонажами, вдруг с ужасом узнали в них самих себя и захотели стать лучше.
Мне кажется, в этом и есть великая сила Гоголя. Он не даёт готовых ответов. Он заставляет думать и чувствовать. После его книг уже не можешь оставаться прежним. Ты начинаешь видеть «мёртвые души» не только в книге про Чичикова, но и в пустоте, чванстве, равнодушии, которые иногда прячутся и в нашей жизни. И в то же время ты помнишь лихую пляску парубков, ширь днепровских степей и упрямую, жертвенную мечту Акакия Акакиевича о шинели. Гоголь верил в светлую душу России, в её скрытую мощь и талантливый народ. И через все свои страшные и смешные истории он, как лучом, высвечивал эту веру.
Заканчивая это сочинение, я понимаю, что Николай Васильевич Гоголь для меня — больше чем писатель. Он — проводник в удивительный и сложный мир человеческой души. Он научил меня, что за самой смешной внешностью может скрываться глубокая трагедия, а за самой незначительной жизнью — великая драма. Он показал, что литература — это не просто рассказы для развлечения. Это строгий суд и милосердная надежда. Это лекарство для души, горькое, но необходимое. И я благодарен, что на моём пути встретился этот гениальный, одинокий, смеющийся сквозь слёзы художник, который, как никто другой, сумел разглядеть и показать нам нас самих — со всем нашим смешным, жалким, страшным и бесконечно дорогим человеческим нутром.