Сочинение Труженики тыла в колхозах Нижегородской области

Зима 1941 года выдалась на редкость суровой. Метель заметала дороги, выла в печных трубах, а мороз сковал землю железной хваткой. Но в маленькой деревне под Арзамасом, где дома жались друг к другу, спасаясь от ветра, люди почти не замечали стужи. Их мысли были там, далеко, на западе, где гремели орудия и гибли их мужья, отцы и братья. А здесь, в глубоком тылу, шла своя война. Тихая, без выстрелов, но отчаянная и беспощадная. Война за хлеб. За тонну металла. За победу.
Наш колхоз «Красный путь» жил одним дыханием с фронтом. С первых дней войны ушли на него почти все здоровые мужчины. Остались старики, женщины, подростки да мы, ребятня, которой едва исполнилось по десять-двенадцать лет. Моя бабушка, Анна Семёновна, в тридцать два года стала председателем. Высокая, худая, с твёрдым взглядом, она казалась мне тогда древней старухой. Её руки, вечно в мозолях и ссадинах, никогда не знали покоя. Она заменила ушедшего на фронт мужа не только дома, но и на всей колхозной земле. Под её началом были такие же, как она, Матрёны, Прасковьи, Фёклы, да мы, мальчишки, которые вчера ещё гоняли в лапту по улице.
Помню тот день, когда нас, школьников, после уроков собрали в клубе. Учительница, Валентина Петровна, сама недавно окончившая институт, говорила с нами серьёзно, как со взрослыми. Она сказала, что фашисты хотят отнять нашу землю, наше мирное небо. А чтобы бить врага, солдатам нужен хлеб, нужны валенки, нужны танки. «Заводы ждут металл, — говорила она, и голос её дрожал. — А металл — это лом. Каждая железка, которую вы найдёте, станет гильзой или частью самолёта». Так мы стали «металлистами». После школы, вместо игр, мы с палкой-щупом и мешком обходили овраги, заброшенные сараи, берега речки. Находили ржавые косы, сломанные косилки, старые колёса. Руки коченели на ветру, но внутри горел азарт: вот этот кусок железа обязательно полетит на Берлин! Мы таскали тяжёлые мешки на сборный пункт, и нам выдавали талоны – за десять килограммов лома полагалась маленькая картонная карточка на кусок сахара-песка. Этот сахар казался самым сладким на свете.
Но главное испытание ждало нас летом. Хлеб – вот была настоящая валюта войны. И его нужно было вырастить, спасти и сдать государству. Пахали на чём могли. Лошадей, тех немногих, что остались, берегли для самой тяжёлой работы. Часто в плуг впрягались сами женщины. Я видел, как моя тётка Дарья, высокая и крепкая, с упрямым блеском в глазах, брала на себя лямку. Её спина напрягалась, жилы на шее наливались, но она шла, упираясь босыми ногами в чёрную землю, а за ней, пошатываясь, шла её подруга. Они пели. Тихими, уставшими голосами они пели старую русскую песню про берёзу. И эта песня, казалось, помогала им тянуть непосильную ношу.
Мы, подростки, не пахали, но наше дело было не легче. Нас поставили на прополку льна. Лён – культура капризная, сорняки могут его заглушить. Целыми днями мы ползали на коленях по бескрайним полям. Солнце палило нещадно, спина ныла, а впереди ещё виднелась и виднелась синеватая полоска цветущего льна, уходящая к самому горизонту. Руки вязли в липкой земле, комары и мошки тучами вились над головой. Чтобы не уснуть от усталости и монотонности, мы рассказывали друг другу сказки, представляли, как наш лён станет парусиной для солдатских плащ-палаток или бинтом для раненых. Эта мысль придавала сил.
А потом пришла пора жатвы. Хлеб убирали серпами и косами. Женщины сбивали руки в кровь, но не останавливались. Работали от зари до зари, а иногда и при свете луны, если погода грозила дождём. Мне, тринадцатилетнему, доверили возить снопы на гумно. Лошадь по кличке Ветерок была старой и умной. Она шла медленно, будто понимая, что груз драгоценный. Я правил ею, гордый своей «взрослой» работой. Запах спелой ржи, пыльное марево над полем, крики перепелов – вся эта картина навсегда врезалась в память, но окрашена она была не радостью урожая, а напряжённой, лихорадочной спешкой. Каждый колосок был на счету.
Зимой жизнь в колхозе не замирала. Женщины вязали носки и варежки, сушили картошку, собирали посылки на фронт. Мы, школьники, писали письма. Не своим родным – писем от них ждали со страхом и надеждой у почтового ящика, – а незнакомым бойцам. Я выводил на листе в клеточку: «Дорогой боец! Мы здесь помогаем, как можем. Сегодня сдал двадцать килограммов металлолома. Бабка Анна говорит, что колхоз перевыполнил план по сдаче хлеба. Бейте фашистов! Мы с вами». Прикладывал засушенный василёк. Казалось, что это письмо, это маленькое синее чудо, обязательно дойдёт и придаст кому-то сил.
Самым страшным было получить похоронку. Помню, как её принесли соседям, у которых на фронте были отец и два сына. Сначала пришла одна, через месяц – другая, а весной – и третья. Женщина, которая ещё вчера смеялась на покосе, вдруг поседела и замолкла навсегда. Но даже с этой безысходной болью в глазах она на следующий день шла на ферму доить коров или в контору сводить отчётные цифры. Плакать было некогда. Нужно было жить, работать, кормить тех, кто остался, и тех, кто воюет.
Питались скудно. Главным спасением была картошка да то, что удавалось вырастить на своём огороде. Хлеб пекли из муки с добавлением лебеды и картофельных очистков. Он был тёмным, липким и горьковатым. Но и его делили аккуратно, по маленькому кусочку в день. Мы, дети, вечно хотели есть. Но нас спасала природа. Мы ходили в лес за щавелем и диким луком, собирали грибы и ягоды, ловили в речушке пескарей. Это было не баловство, а настоящая помощь семье.
И была в той жизни особая, тихая гордость. Когда по радио объявляли, что колхозы области сдали государству сверх плана столько-то тысяч пудов хлеба, мы понимали, что в этой цифре есть и наш труд, и пот моей бабки Анны, и натруженные руки тётки Дарьи. Когда мимо нашего села по железной дороге шли эшелоны с танками, мы кричали им «ура!» и верили, что в броне этих машин есть крупица нашего металла, который мы собирали в ледяных оврагах.
День Победы мы встретили с ликованием, смешанным с невыразимой печалью. Плакали, обнимались, смотрели на портреты невернувшихся отцов. Бабка Анна, стоя на митинге у сельсовета, молча сжимала и разжимала свои навсегда скрюченные пальцы. Она не произнесла ни одной речи. Но её позвоночник, согнутый непосильной работой, был сам по себе памятником – памятником стойкости.
Сейчас, глядя на зелёные, заросшие бурьяном поля там, где когда-то колосилась рожь, я думаю о них. О тружениках тыла. Они не ходили в атаку, не закрывали амбразуры грудью. Их подвиг был другим. Это был подвиг ежедневного терпения, голода, изнурительного труда и невероятной силы духа. Они отдали войне всё: здоровье, молодость, силы. Они ковали победу в поле у холщового крылышка сеялки, у наковальни в кузнице, у котла в свекловичном цеху. Их оружием были коса, молот, лопата и простая вера в то, что их труд необходим.
Земля Нижегородская помнит их. Помнит скрип телег по осенней грязи, стук цепов на току, женские песни над пашней и упрямый шепоток детей: «Всё для фронта, всё для победы». Они не ждали наград. Их наградой стало мирное небо, которое мы видим сегодня. И наш долг – не просто помнить об этом, а пронести эту память через годы, как самую ценную реликвию, рассказывая своим детям о том, как их прабабушки и прадедушки в далёкие, страшные годы спасали Родину трудом. Просто трудом. Тихим, героическим, великим.