Сочинение Идентификация от лица Ольги Одинцовой

Говорят, чтобы узнать человека, нужно съесть с ним пуд соли. А чтобы узнать саму себя — пожалуй, и целого воза не хватит. Иногда я ловлю себя на мысли, глядя в большое зеркало в гостиной моей усадьбы в Никольском: кто эта женщина с таким спокойным и ясным лицом? Ольга Одинцова, вдова, мать, хозяйка. Но что скрывается за этим безупречным фасадом, как картина под плотным слоем лака? И почему я так редко задаю себе этот вопрос всерьез?
Мой мир — это порядок. Он выстроен мной с той самой минуты, как я осталась одна. Ранний утренний час, когда роса еще лежит на траве, и весь дом спит. Я уже за своим бюро. Письма, счета, распоряжения для приказчика. Каждая книга в библиотеке на своем месте, каждая роза в саду подрезана вовремя. Даже чувства, как мне кажется, можно взять под контроль, если точно знать, где в душе их ящичек и какой у него ключик. Этот порядок — моя крепость. Он защищает от суеты, от непредсказуемости, от боли. Ведь я узнала, что такое боль, когда потеряла мужа. Не от любви, нет. От привычки, от сломавшегося уклада, от страха перед бездной неизвестности. И я решила, что больше никогда не позволю хаосу проникнуть в мой мир.
Но иногда в эту крепость являются гости. Не те светские знакомые, разговоры с которыми — легкий и приятный обмен ничего не значащими фразами, словно фарфоровыми чашечками. А те, кто приносит с собой ветер с полей. Как Евгений Базаров.
Я помню наш спор в тот вечер, когда мы впервые заговорили по-настоящему. Он, такой резкий и уверенный, отрицал все: искусство, красоту, любовь. Говорил о лягушках и законах физики. А я спокойно доказывала, что без всего этого человек — лишь умное животное. В тот момент я защищала не столько романтизм, сколько сам принцип существования чего-то необъяснимого, тонкого, неуловимого. Того, чего нельзя взвесить на его весах. И я чувствовала, как во мне просыпается нечто забытое — азарт ума. Это была дуэль, и я в ней не уступила. Но что это была за победа? Победа над ним или над той частью себя, что тоже жаждет все объяснить и уложить в схемы?
Потом были долгие беседы. Я приглашала его, потому что он был непохож на других. Он был опасен. Его мышление было как острый скальпель, которым он вскрывал все вокруг, и мне было страшно интересно — а что он увидит, если направит его на меня? Будет ли там что-то, кроме аккуратно разложенных по полочкам обязанностей и холодных, разумных решений? Я подставляла под его анализ свои взгляды, как под микроскоп, и ждала результата. Я ловила себя на желании растревожить его, вывести из равновесия, заставить увидеть во мне не просто "интересный экземпляр", а женщину. Было ли это игрой? Конечно. Но вся моя жизнь после того, как я надела это вдовье платье, стала в какой-то мере игрой в идеальную, недоступную хозяйку.
И вот этот момент наступил. Он стоял в дверях библиотеки, и в его глазах, обычно таких насмешливых и твердых, было смятение. Он сказал то, чего я почти ждала и чего ужасно боялась. Он заговорил о чувстве. И что же сделала я, Ольга Одинцова, только что рассуждавшая о высоких материях? Я отступила. Испугалась. Побледнела. Не его страсти испугалась, нет. Я испугалась той бури, которую он мог разбудить во мне самой. Того хаоса чувств, который мог снести мою крепость, мой порядок, мой безопасный, размеренный мир. Я сказала: "Вы меня не поняли". Но это была неправда. Он понял что-то очень точно. А вот я сама себя, кажется, не поняла до конца.
После его отъезда в Никольском воцарилась прежняя тишина. Я вернулась к своим расписаниям, к чтению книг, к прогулкам с Катей. Но что-то изменилось. Эта тишина стала иной. Раньше она была наполнена ощущением покоя и контроля. Теперь в ней иногда слышится эхо невысказанных слов и не заданных вопросов. Я думаю о Базарове. Он уехал, чтобы умереть. Умереть от случайной царапины, отрицая до конца даже свой собственный страх. В его смерти есть ужасная правда и какая-то дикая, неукротимая цельность. Он был тем, кем был, до самого финала.
А кто я? Я — та, что сделала "правильный" выбор. Безопасный выбор. Я вышла замуж не по любви, а по глубокой, спокойной симпатии. За человека, который не станет будить бурю, с которым можно строить тихую, прочную гавань. И это хорошо. Это разумно. Это то, что обеспечит счастье моей сестре и даст опору мне. Но когда я смотрю на этого доброго, немолодого человека, который теперь мой муж, я иногда ловлю себя на мысли: а что, если бы я тогда, в ту роковую минуту в библиотеке, поступила иначе? Не из любви к Базарову, нет. Его страсть была слишком разрушительна для нас обоих. А из любопытства к той другой Ольге, которая могла бы родиться в пламени настоящего чувства. Кто бы она была? Более живой? Более страдающей? Более настоящей?
Я так и не узнаю. Потому что я выбрала порядок. И моя идентификация — это идентификация человека, который предпочел ясный, прочерченный по линейке план — рискованной, но живой картине. Я — холст, на котором нет ни одной случайной мазка. Все тщательно продумано, композиция выверена, краски гармоничны. Это красиво. Это достойно восхищения. Но это ли живопись? Или это искусная репродукция самой жизни?
Иногда, гуляя по своему безупречному саду, я останавливаюсь у старой скамейки. Мы сидели на ней с Базаровым. Я вспоминаю не его слова, а ощущение. Ощущение, что земля под ногами не такая уж твердая, что в воздухе пахнет не только розами, но и грозой, и что где-то глубоко внутри есть нераспечатанное письмо от самой себя. Я так и не открыла его. Может быть, и правильно. Потому что ответ, который там содержится, мог бы поставить под вопрос все, что я так старательно строила.
Меня зовут Ольга Одинцова. Я вдова, а теперь снова жена. Я мать. Я хозяйка имения. У меня ясный ум и холодное сердце, как говорят некоторые. Но они ошибаются. Сердце не холодное. Оно просто тщательно упаковано и поставлено на ту полку, где ему положено быть. Так надежнее. Так спокойнее.
И только по ночам, очень редко, когда лунный свет падает в ту же самую библиотеку, где когда-то прозвучало признание, мне снится странный сон. Будто я не здесь, а далеко-далеко, в открытом поле. Ветер треплет мои аккуратно уложенные волосы, под ногами колючая трава, а на горизонте — неясная, но манящая даль. И во сне я не ищу дорогу назад, в усадьбу. Я делаю шаг вперед, в эту неизвестность, и чувствую, как что-то тяжелое и очень правильное спадает с моих плеч. А просыпаюсь я всегда в своей прекрасной, упорядоченной спальне, и первый луч солнца уже лежит на краю стола, где ждут меня сегодняшние письма и счета.