Сочинение В чем заключается сила и слабость базаровского нигилизма?
Тишина в комнате нарушалась только равномерным тиканьем часов. Я смотрел на чистый лист, думая о Евгении Базарове. Герой, который когда-то казался таким понятным — бунтарь, отрицатель, «циник» — теперь представлялся мне человеком с огромной трещиной внутри. Его нигилизм, который должен был быть броней, стал и его силой, и его главной слабостью. Попробую разобраться почему. Сила базаровского нигилизма — в его честности и жажде свободы. Евгений Васильевич появляется в усадьбе Кирсановых как вестник нового мира. Он отрицает не из вредности, а потому что видит, как старые «принсипы» отцов превратились в пустые слова, за которыми прячутся лень, лицемерие и страх перед жизнью. Что он отрицает? Авторитеты, принятые на веру. Красоту искусства, если она не приносит практической пользы. Любовь, возведенную в ранг мистического чувства. Его сила — в трезвом, почти хирургическом взгляде на мир. Он как врач, который не боится назвать болезнь её настоящим именем. В стране, где веками господствовала покорность и вера в «авось», такой бесстрашный ум был подобен урагану. Он заставлял думать. Даже Павел Петрович, его главный оппонент, вынужден был напрягать все свои душевные силы, чтобы спорить с ним. Базаров силён своей независимостью. Он не зависит от чужого мнения, от комфорта, от условностей. Его идеал — человек-труженик, который силой ума и рук меняет мир, а не рассуждает о прекрасном, сложа руки. В этом есть что-то сурово-мужественное и даже притягательное. Его сила — ещё и в деятельном начале. «Природа не храм, а мастерская, и человек в ней работник» — вот его кредо. Он не просто говорит, он действует: лечит крестьян, ставит опыты, его руки (гордость Базарова!) знают толк в труде. Он верит в науку, в прогресс, в то, что всё можно разложить на составляющие, понять и улучшить. Этот прагматизм был глотком свежего воздуха в затхлой атмосфере дворянских гнёзд. Он как будто говорил: «Хватит мечтать, пора делать». И в этом была огромная правда его времени. Но уже здесь, в самой сердцевине его силы, таится первая трещина — слабость. Базаров отрицает всё, что нельзя взвесить, измерить или препарировать. Он сводит сложную, многогранную человеческую жизнь к простым физиологическим процессам. Любовь — «романтизм, чепуха, гниль, художество». Пейзаж — не божественная гармония, а просто совокупность растений и геологических слоёв. Он выбрасывает за борт целый мир человеческих переживаний, считая их ненужным хламом. И вот эта всеотрицающая позиция превращается в его главную слабость. Потому что мир отказывается укладываться в узкие рамки его формул. Жизнь оказывается хитрее и сложнее любой теории. Кульминацией этой слабости становится любовь к Анне Сергеевне Одинцовой. Базаров, так издевавшийся над «таинственными взглядами», сам попадает в плен чувства, которого «не существует». И этот удар сокрушителен именно потому, что он приходит изнутри. Его нигилизм не подготовил его к этой буре. Он боролся с внешними врагами — Павлом Петровичем, старыми порядками, — но как бороться с самим собой? Базаров пытается скрыться за маской цинизма, говорит с Одинцовой грубо и резко, но мы-то видим его страдание. Его теория трещит по всем швам. Сила, построенная на отрицании половины человеческого бытия, оказалась хрупкой. Он как человек, который для укрепления дома выбросил из него несущие балки, считая их старомодными, и теперь крыша рушится ему на голову. Ещё одна слабость вытекает из его отношения к людям. Базаров презирает «глупцов» и «баричей», но и народ, ради которого, казалось бы, всё затевается, он не понимает. Его восхищает мужик, который говорит, что «судьба — что дым», но он же видит, что этот же мужик его не примет как своего, назовёт «чем-то вроде шута горохового». Базаров одинок. Его нигилизм отрезает его не только от «отцов», но и от простых связей — дружбы, семьи. С Аркадием он говорит свысока, родителей, которые его обожают, терпеть не может их «телячьих нежностей». Он ставит себя вне всех человеческих общностей, становясь одиноким островом. А какая же это сила, если она лишает человека тепла и поддержки? Это сила пустыни, холодная и безжизненная. Самая страшная слабость нигилизма Базарова открывается перед лицом вечности. Всё, что он отрицал — тайна жизни, природа, искусство, — всё это продолжает жить и действовать, не спрашивая его разрешения. В сцене объяснения с Одинцовой он сам говорит: «Я нужен России… Нет, видно, не нужен. Да и кто нужен?» В этом вопросе — крик души, осознавшей свою ненужность в грандиозном потоке бытия. Его отрицание не создало ничего нового на месте разрушенного. Он расчистил площадку, но не построил дома. И на этой пустой площадке ему остаётся только горько скептически наблюдать за муравьями, которые, в отличие от него, точно знают своё дело. И вот он умирает. Случайно, от глупой случайности, которую его наука не смогла победить. И перед смертью его железная логика даёт окончательный сбой. Он говорит Одинцовой красивые, почти поэтические слова: «Дуньте на умирающую лампаду, и пусть она погаснет». Это уже не Базаров-нигилист, это просто страдающий человек, который просит о милости. Он велик в своей смерти, потому что сбрасывает наконец маску всезнающего циника и остаётся наедине с неразгаданной тайной. Его сила вернулась к нему, но это уже не сила отрицания, а сила человеческого достоинства перед лицом неизбежного. Так в чём же парадокс базаровского нигилизма? Его сила была в смелости мысли, в жажде правды и дела, в очистительном огне сомнения, который выжигал ложь и лицемерие. Эта сила будила спящих, заставляла меняться даже таких, как Аркадий. Но слабость его была в том, что, отрицая ложные чувства, он отбросил и чувства настоящие. Отрицая пустые идеалы, он отказался верить в идеалы вообще. Он хотел освободить человека от пут прошлого, но сам заковал его в новые, ещё более тесные цепи чистого материализма и безверия. Базаров проиграл в жизни. Он не нашёл любви, не совершил великих дел, не был понят народом. Но его поражение — больше, чем многие победы. Он, как одинокий маяк, осветил тупики радикального отрицания. Он показал, что нельзя строить будущее, только разрушая прошлое, что у человека есть сердце, которое не подчиняется уму, и душа, которой нужна не только «польза». Его трагедия в том, что он слишком поздно это понял. Сила базаровского нигилизма была подобна силе бури — она могла сломать старое и сухое, но не могла вырастить на пепелище новую жизнь. Для этого нужны были иные семена — семена любви, веры и созидания, которые он в своём гордом максимализме отверг как ненужный хлам.