Обозначить причины споров героев в десятой главе романа «Отцы и дети»
Весь тот день, что Павел Петрович Кирсанов провел у себя в кабинете, напоминал сжатую пружину. Тишина в Марьино была особенной, натянутой, словно перед грозой. Казалось, даже листья на деревьях застыли, ожидая, что вот-вот разразится что-то неизбежное. И это «нечто» произошло вечером, за чаем, в той самой гостиной, где еще недавно звучали споры об искусстве и принципах. Десятая глава романа Ивана Сергеевича Тургенева «Отцы и дети» — это не просто спор. Это настоящая дуэль, только без пистолетов, дуэль идей, где каждое слово было метким выстрелом, а взгляд — шпагой. Причины этого столкновения глубоки, как трещины в самом фундаменте русской жизни того времени. Если подумать, самая первая и очевидная причина — это простое человеческое неприятие. Павел Петрович с первой же встречи невзлюбил Базарова. Все в этом разночинце, этом сыне уездного лекаря, ему было противно: и красные руки, привыкшие к труду, и медлительная развязность, с которой тот держался в дворянском доме, и даже этот балахон с кистями. Для аристократа Кирсанова, человека безупречных манер, живущего по строгому распорядку и «принсипам», Базаров был как явление из другого мира, дикое и непонятное. А Евгений Васильевич, в свою очередь, смотрел на Павла Петровича как на диковинный экспонат. Он видел в его накрахмаленных воротничках, изящных ногтях и английском костюме пустую трату жизни, «архаическое явление». Эта взаимная антипатия, как сухая трава, лишь ждала искры, чтобы вспыхнуть настоящим пламенем. Но куда важнее личной неприязни была пропасть между их взглядами на жизнь. Павел Петрович — либерал-аристократ, человек сороковых годов. Он верит в прогресс, в реформы, в уважение к личности и, конечно, в искусство. Для него священны Пушкин, Рафаэль, красота природы, любовь как высокое чувство. Его мир держится на традициях, на уважении к прошлому, на тонких душевных переживаниях. Базаров же — нигилист. Он отрицает все, что не может быть проверено опытом, пощупано руками. «Порядочный химик в двадцать раз полезнее всякого поэта», — заявляет он. Природа для него не храм, а мастерская. Любовь он в начале романа называет «романтической чепухой», а искусство — бесполезной выдумкой. Для Павла Петровича такой взгляд — кощунство, варварство, угроза всему, что он считает прекрасным и важным. Вот почему их спор так остер: они говорят на разных языках, живут в разных вселенных. Особенно ярко эта война миров видна в отношении к народу. Павел Петрович, разглагольствуя о народе, говорит о нем с высоты своего положения. Он видит в мужике патриархальную сущность, которая должна чтить традиции и жить по заветам отцов. Он даже гордится тем, что мужики видят в нем барина, то есть признают эту естественную, с его точки зрения, иерархию. Базаров же презирает такое отношение. Он близок к народу по-своему: он понимает его темноту и предрассудки, но и уважает в нем практическую сметку. «Мой дед землю пахал», — с вызовом бросает он Кирсанову. Для Базарова народ — не предмет для нежных чувств, а реальность, которую надо менять, лечить, учить. Он видит, что мужик, которому Павел Петрович так восхищается, «с радостью готов сам себя обокрасть, чтобы только нализаться дурману в кабаке». В этом споре о народе сталкиваются два вида гордыни: гордыня «барина», уверенного в своем праве вести за собой, и гордыня «разночинца», уверенного, что только он, простой и практичный, знает правду. Наконец, есть еще одна, очень личная и скрытая причина накала страстей в десятой главе. Это женщина — княгиня Р. Павел Петрович всю свою жизнь положил к ногам этой роковой аристократки, и его несчастная, опустошившая его любовь стала главной драмой его существования. Когда Базаров с присущим ему цинизмом и непониманием говорит о подобных чувствах как о «игре», он не просто высказывает свое мнение. Он нечаянно, а может, и нарочно, касается открытой раны в душе Кирсанова. Для Павла Петровича отрицание любви Базаровым — это не просто теория. Это плевок в самое святое, что осталось в его опустошенной жизни, в его единственное, пусть и горькое, воспоминание о подлинной страсти. Это личное оскорбление, которое аристократ простить не может. И мы видим, как холодная вежливость Павла Петровича тает, уступая место гневу, когда разговор заходит о принципах, а на самом деле — о его личном несчастье. Сам спор разворачивается как по нотам. Сначала — осторожные выпады, проверка позиций. Павел Петрович, изображая интерес, спрашивает о мнении Базарова об авторитетах. И получает в ответ дерзкое: «Зачем же я буду их признавать?» Дальше — больше. Отрицание всего: искусства, науки, логики, даже самой логики жизни общества. Каждое слово Базарова — как удар молотка по хрустальной вазе устоев Павла Петровича. Тот пытается защищаться, апеллируя к цивилизации, к плодам просвещения. Но для нигилиста цивилизация в ее теперешнем виде не нужна, она, как старая мебель, только занимает место. Кульминацией становится вопрос о народе, где взаимное презрение вырывается наружу. И финальный аккорд — о любви. Здесь уже Павел Петрович не скрывает своего волнения. Его бледное лицо, его срыв — это признак того, что спор вышел за рамки теории. Он стал битвой за право чувствовать, страдать, жить не только практическими потребностями. Чем же заканчивается эта словесная дуэль? Формальной победой никто не вышел. Николай Петрович, всегда ищущий примирения, тихо наигрывает на виолончели, и эта трогательная, беспомощная музыка — словно голос самой старой, уходящей России, которая не может понять, что происходит. Базаров уходит, чувствуя свое превосходство, но и раздражение. Павел Петрович остается один на один со своей яростью и обидой. Но главный итог главы в том, что после этого разговора мирное сосуществование в Марьино стало невозможным. Спор обозначил непреодолимую черту. Он показал, что «отцы» и «дети» — это не просто люди разных поколений. Это люди разных исторических эпох, разных правд, разных Россий. Кирсановы защищают культуру, утонченность, чувство, пусть даже оторванные от земли. Базаров несет с собой грубую силу, прагматизм, работу, отрицание старого мира до основания. Причины спора в десятой главе, таким образом, — это не просто разные мнения. Это столкновение двух сил, определивших судьбу России второй половины XIX века. С одной стороны — уходящая, красивая, но беспомощная дворянская культура. С другой — грубая, энергичная, разрушительная сила разночинцев, которые не хотят строить на старом фундаменте. Тургенев, как великий художник, не берет чью-либо сторону. Он с грустью и любовью показывает трагедию «отцов», которые чувствуют, что их время ушло. И с тревогой и уважением — силу «детей», которые не знают, что будут строить, но уверены, что ломать — необходимо. Этот вечерний спор в гостиной Марьино — это трещина, после которой уже невозможно жить по-старому. И из этой трещины в будущее России повеет холодным ветром перемен, неумолимых и неотвратимых, как сам Евгений Базаров.